Семья
Сталь и ртуть под прицелом ремня
– Смирно! – мой голос хлестнул по стенам гаража, отражаясь от металлических стеллажей и бетонного пола.
Вару стоял передо мной, едва удерживая равновесие. Его некогда ярко-зеленые волосы потускнели от пота и пыли, а на бледном лице выделялись лишь линзы очков, за которыми он прятал свой страх и ненависть. Прошло две недели с тех пор, как я ввел «особый режим». Теперь каждое утро начиналось не с завтрака, а с изнурительного кросса, за которым следовали силовые упражнения. И если раньше я ограничивался окриками, то теперь на моем плече всегда висел тяжелый кожаный ремень.
– Я... больше... не могу, – прохрипел валет, и его колени подогнулись. Он рухнул на четвереньки, тяжело хватая ртом воздух. – Хватит, Пик. Ты меня убьешь.
– Встать! – я сделал шаг вперед, и кончик ремня с сухим щелчком ударил по голенищу моего сапога. – Пиковые не сдаются. Ты сам говорил, что ты великий. Так докажи это делом, а не своими жалкими шутками. Еще двадцать отжиманий, или ты узнаешь, насколько больно кусается кожа.
Вару задрожал. Я видел, как перекатываются желваки на его скулах. Он ненавидел меня каждой клеткой своего существа, но страх перед наказанием стал сильнее его строптивости. Медленно, преодолевая дрожь в мышцах, он снова принял упор лежа.
– Раз... – выдавил он, опускаясь к полу.
– Ниже! – рявкнул я, и ремень свистнул в воздухе, чувствительно приложившись к его пояснице. – Ты филонишь, Вару. Дисциплина не терпит полумер.
– Ай! – он вскрикнул, но не посмел подняться. – Скотина... рогатая...
– Два! – я игнорировал его оскорбления. Для меня это был шум ветра. Главное — результат.
К концу тренировки он едва дышал. Я видел, что его движения стали вялыми, а кожа приобрела странный, сероватый оттенок. Но я списал это на обычную лень. Вару всегда был мастером симуляции. Он мог притвориться мертвым, лишь бы не мыть посуду или не учить формулы.
– Свободен, – бросил я, сворачивая ремень в тугое кольцо. – Иди в комнату. Чтобы через час все конспекты по химии были переписаны. Без клякс.
Вару ничего не ответил. Он поднялся, пошатываясь, и побрел к дому, даже не пытаясь съязвить на прощание. Это было странно, но я решил, что наконец-то добился своего — сломил его волю к сопротивлению.
Вечером в доме было непривычно тихо. Зонтик не плакал, Феликс не вопил о справедливости. Я сидел в гостиной, настраивая гитару, когда ко мне подошел Куромаку. Его лицо выражало крайнюю степень озабоченности, что по его личной шкале означало катастрофу.
– Пик, я проанализировал состояние Вару за последние три часа, – начал он, поправляя очки. – Вероятность того, что он симулирует, упала до двенадцати процентов. Он не выходил из комнаты, не притронулся к ужину и, судя по звукам, у него затрудненное дыхание. Твои методы привели к биологическому сбою в его организме.
– Он просто пытается разжалобить нас, Куромаку, – я дернул струну, извлекая резкий, неприятный звук. – Завтра утром он будет как огурчик, вот увидишь.
– Температура тридцать девять и пять — это не «огурчик», восьмой, – подал голос Данте, выходя из кухни с чашкой травяного чая. – Когда дерево слишком сильно гнут, оно не только выпрямляется, но и может заболеть от трещин в коре. Тебе стоит проверить своего валета.
Я нахмурился. Если этот идиот действительно заболел, это спутает все мои планы на завтрашнюю тренировку. Отложив гитару, я поднялся на второй этаж.
В нашей комнате было темно и душно. Вару лежал на кровати, накрывшись одеялом с головой, несмотря на то что в помещении было довольно тепло. От него исходил ощутимый жар.
– Эй, пакостник, – я подошел и бесцеремонно стянул край одеяла. – Хватит притворяться. Вставай, я проверю твои конспекты.
Вару даже не шевельнулся. Его глаза были закрыты, а дыхание было частым и хриплым. Его щеки горели лихорадочным румянцем.
– Пик... – прошептал он, не открывая глаз. – Отвали... холодно...
Я коснулся его лба. Кожа была сухой и обжигающей. Черт. Похоже, он действительно подхватил какую-то заразу во время наших утренних пробежек под дождем.
– Так, – я включил настольную лампу. – Ты заболел. Садись, будем лечиться.
Я достал из аптечки градусник и протянул ему.
– На, под мышку. И не вздумай его разбить.
– Не буду... – Вару вдруг резко оттолкнул мою руку, и градусник едва не улетел на пол. – Не надо мне ничего... само пройдет. Уйди.
– Ты мне еще условия ставить будешь? – я почувствовал, как внутри закипает привычное раздражение. – Ты подчиняешься мне, больной ты или здоровый. Бери градусник, живо!
– Нет! – он сжался в комок, забиваясь в угол кровати. – Оставь меня в покое! Я не буду пить твои таблетки и мерить эту хрень!
Его упрямство в таком состоянии выглядело жалко, но оно по-прежнему выводило меня из себя. Я понял, что добром здесь ничего не добьешься. Дисциплина должна работать даже в лазарете.
– Хорошо, – я медленно расстегнул ремень на своих брюках и вытянул его из петель. Кожа зловеще скрипнула. – Ты хочешь по-плохому? Ты думаешь, болезнь дает тебе право на неповиновение? Ошибаешься. Если ты сейчас же не начнешь выполнять мои распоряжения, я выпорю тебя прямо так, под одеялом.
Вару замер. Он посмотрел на ремень в моих руках, потом на мое лицо. В его глазах боролись остатки гордости и животный страх.
– Ты... ты не посмеешь... я же болен... – голос его дрогнул.
– Проверим? – я замахнулся, и ремень с шумом рассек воздух.
Вару вздрогнул и, всхлипнув, протянул руку за градусником.
– Вот так-то лучше, – я сел на край его кровати, наблюдая за ним.
Через пять минут результат подтвердил опасения Куромаку: тридцать девять и семь. Дело было серьезным. Я спустился вниз, где меня уже ждал второй клон с целым набором медицинских инструментов.
– Пик, учитывая интоксикацию, пероральный прием лекарств может быть неэффективен на сорок процентов из-за возможной тошноты, – Куромаку выложил на стол шприц и странную резиновую грушу. – Я рекомендую комплексный подход: жаропонижающий укол и очистительную клизму для вывода токсинов. Также, для наиболее точного мониторинга, температуру следует измерять ректально каждые два часа.
Я посмотрел на шприц, потом на клизму. Представил лицо Вару. Это будет битва похлеще любой тренировки.
– Давай сюда, – я забрал инструменты. – Я сам всё сделаю. Он никого из вас к себе не подпустит.
Когда я вернулся в комнату, Вару, казалось, немного задремал. Но стоило мне выложить на тумбочку шприц и клизму, как он подскочил, словно его ударило током.
– Это... это что еще такое?! – он уставился на резиновую грушу с таким ужасом, будто это была ручная граната. – Пик, ты что, с ума сошел?! Убери это! Не подходи!
– Лежать, – приказал я, наполняя шприц лекарством. – Твой организм не справляется. Нам нужно сбить температуру быстро.
– Я не дамся! – Вару попытался сползти с кровати, но я перехватил его за плечо и с силой прижал к матрасу. – Пусти! Помогите! Феликс! Куромаку! Он хочет меня убить!
– Никто не придет, Вару, – я надавил ему на лопатки, заставляя уткнуться лицом в подушку. – Все знают, что я тебя лечу. И если ты будешь дергаться, я применю ремень. Ты этого хочешь? Хочешь получить по заднице, прежде чем я поставлю тебе укол?
Вару завыл от бессилия и обиды. Он брыкался, пытался укусить меня за руку, но я был намного сильнее. Моя рука в перчатке безжалостно стянула с него пижамные штаны.
– Нет... Пик, пожалуйста... это унизительно... – его голос превратился в тонкий писк.
– Унизительно — это подыхать от гриппа из-за собственного упрямства, – отрезал я. – Сначала градусник. Нужно проверить точные данные.
Я взял электронный термометр с мягким наконечником. Вару замер, его тело стало твердым, как камень. Когда я ввел прибор, он издал звук, похожий на сдавленный всхлип.
– Тише, – я удерживал его за бедра. – Две минуты. Дисциплина, валет. Терпи.
Эти две минуты тянулись вечно. Вару мелко дрожал, его пальцы впились в простыню так, что побелели костяшки. Я чувствовал его унижение, его ярость, но в моей империи не было места для сантиментов. Болезнь была врагом, а врага нужно было уничтожать любыми средствами.
– Тридцать девять и восемь, – констатировал я, вынимая прибор. – Теперь укол. Расслабь мышцу, иначе будет больно.
– Ненавижу тебя... – прошептал он в подушку. – Ненавижу...
Я ввел иглу быстро и четко. Вару дернулся, но я удержал его. Лекарство медленно ушло под кожу.
– Половина дела сделана, – я отложил шприц и взял клизму. – Теперь очистка. Это неприятно, но необходимо. Ты сам виноват, что довел себя до такого состояния.
– Пик, не надо... – он попытался обернуться, в его глазах, лишенных очков, стояли настоящие слезы. – Я буду пить любые таблетки, честно! Только не это...
– Поздно для переговоров, – я снова прижал его к кровати. – Ты проиграл эту битву, Вару. Смирись.
Процедура была быстрой, но для него она явно стала последней каплей. Когда я наконец закончил и накрыл его одеялом, он не пытался шутить или огрызаться. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и из-под его закрытых век катились слезы, исчезая в складках подушки.
Я сел в кресло, положив ремень на колени. В комнате пахло спиртом и лекарствами.
– Через час я проверю температуру снова, – сказал я, глядя на его затылок. – А пока спи. И не вздумай вставать.
Вару молчал. Его дыхание постепенно выравнивалось, лекарство начало действовать. Я смотрел на него и чувствовал странное опустошение. Я победил его болезнь, я подтвердил свою власть, но в комнате было холодно, несмотря на работающее отопление.
Прошел час. Я подошел к нему, чтобы снова измерить температуру. На этот раз он даже не сопротивлялся. Он лежал неподвижно, как тряпичная кукла, позволяя мне делать всё, что нужно.
– Тридцать восемь и два, – я выдохнул. – Кризис миновал.
Я накрыл его вторым одеялом и уже собирался уйти, когда услышал его тихий, надтреснутый голос.
– Зачем ты это делаешь, Пик?
– Что именно? – я остановился в дверях.
– Всё это. Тренировки, ремень... теперь это... Тебе доставляет удовольствие видеть, как мне плохо? Ты правда такой злой, как кажешься?
Я сжал рукоять ремня.
– Мир за пределами этого дома не будет с тобой нянчиться, Вару. Фёдор создал нас, но он не дал нам защиты. Если я не сделаю тебя стальным, тебя сломает первый же встречный ветер. Моя злость — это твой щит. Моя строгость — твой скелет. Без них ты — просто кучка зеленой краски на тротуаре.
– Скелет не должен ломать кости, – прошептал валет и закрыл глаза.
Я ничего не ответил. Выйдя из комнаты, я столкнулся с Феликсом. Тот стоял с подносом еды, его глаза были полны слез.
– Пик... я слышал, как он кричал... Ты... ты правда поставил ему клизму? Это же так... так не по-человечески! Ты монстр!
Я посмотрел на четвертого клона сверху вниз.
– Его температура упала на полтора градуса за час, Феликс. Твои «добрые» слова так умеют? Нет? Тогда иди корми своих птичек и не лезь в дела Пиковой масти.
Я прошел в мастерскую. Мне нужно было побыть одному. Я взял гитару и ударил по струнам. Звук был тяжелым, грязным, полным боли и дисциплины. Я закрыл глаза, представляя Вару в углу, на тренировке, на кровати...
Я был его Королем. Я был его мучителем. Я был его единственной опорой. И в этом безумном мире, созданном Фёдором, это была единственная правда, которая имела значение.
На следующее утро Вару проснулся слабым, но живым. Его температура пришла в норму. Когда я вошел в комнату с градусником, он лишь молча потянулся к нему.
– Умница, – сказал я, и в моем голосе на мгновение проскользнула тень чего-то, что не было злостью. – Сегодня без тренировок. Будешь лежать и читать. Но завтра... завтра мы наверстаем упущенное.
Вару нацепил свои зеленые очки. Они сидели криво, но за ними снова блеснула искра того самого, прежнего Вару.
– Знаешь, Рогатый... – он слабо ухмыльнулся. – Твоя клизма — это худшее, что со мной случалось. Даже хуже твоих лекций по истории. Я тебе это припомню. Обязательно.
– Жду с нетерпением, – я усмехнулся в ответ.
Дисциплина была восстановлена. Империя продолжала жить. И пока ремень висел на спинке моего стула, я знал, что мой валет в безопасности. Даже если он сам считает иначе.