Семья монарха
Пепел на семейном алтаре
Я прожил слишком долгую жизнь и повидал достаточно смертей, чтобы понимать: самые страшные раны оставляет не вражеский клинок и не магия демонических тварей. Самые глубокие, неизлечимые шрамы наносят те, кому ты безоговорочно вверяешь свою спину.
Когда экраны телевизоров в центре Сеула запестрели экстренными выпусками новостей, а в лентах социальных сетей началась настоящая бойня, я находился на тренировочной базе. Мне хватило одного взгляда на лицо Алекса в прямом эфире, чтобы бросить всё и сорваться с места.
Мой сын совершил чудовищную, непростительную глупость.
Сон Джинву возомнил себя абсолютным владыкой не только загробного мира, но и судеб тех, кто вытаскивал его из бездны человеческого отчаяния четверть века назад. Он забыл, что божественная сила не дает индульгенции на предательство. А эта девчонка, Ча Хэ Ин... слепая, самодовольная дура, решившая погреться в лучах чужого солнца, теперь захлебывалась собственной кровью и позором на глазах у всей нации. Но меньше всего меня сейчас волновала ее растоптанная репутация.
Я думал о доме. О детях. Об Алексе.
Когда я переступил порог просторного семейного пентхауса, воздух внутри встретил меня тяжелым, удушливым давлением. Пространство дрожало от хаотичных всплесков маны. В гостиной стоял невыносимый шум: плач, испуганные всхлипы и яростный рокот сталкивающихся стихий.
У девочек была самая настоящая истерика.
Пятнадцатилетняя Миджун, забившись в угол огромного дивана, сжимала в руках подушку. Ее золотистые волосы растрепались, по щекам градом катились слезы, а грозовые серые глаза полыхали безудержной обидой. Вокруг ее тонких пальцев то и дело проскакивали лазурные искры, перемежаясь с клочьями беспокойных черных теней. Она была папиной принцессой, боготворила Джинву больше жизни, и осознание того, что отец растоптал их семью ради чужой женщины, буквально разрывало ее юное сердце на части.
Рядом, вцепившись в старшего брата, навзрыд рыдала пятилетняя Мина. Крошка ничего толком не понимала, но ощущала дикий, всепоглощающий страх. Ее черные шелковистые прядки прилипли к мокрому личику, а разноцветные глазки — один серый, отцовский, другой льдисто-голубой, унаследованный от Алекса — метались по комнате в поисках защиты.
Старшие близнецы держались из последних сил, но обстановка накалилась до предела.
Су-хо, точная копия моего сына в юности, стоял, нависнув над диваном. От восемнадцатилетнего парня исходила волна такой первобытной, сокрушительной ярости Монарха Разрушения, что стекла в панорамных окнах покрывались микротрещинами. Он пытался неумело гладить Мину по голове, но его собственные руки ходили ходуном от желания разнести половину Сеула на куски.
– Тихо, мелкая, тише... – глухо рычал Су-хо, и в его голосе звенели стальные нотки Джинву. – Никто тебя не тронет. Перестань реветь, слышишь?
– Не дави на нее, Су-хо, ты только пугаешь ее своей аурой! – резко осадил его Юкио.
Юки, мой второй внук, сидел на корточках перед Миджун. В его фарфорово-бледном лице и черных взъерошенных вихрах сквозила ледяная, опасная сосредоточенность. Небесно-голубые глаза, в точности как у Алекса, горели черным потусторонним пламенем. Вокруг его запястий вились зловещие черные молнии — гремучая смесь власти тени и разрушительной стихии. Он удерживал магию сестры под контролем своей силой монарха, тихо нашептывая ей успокаивающие слова, хотя сам едва сдерживал рвущийся наружу ураган.
– Хватит, – негромко, но властно произнес я, шагнув вперед.
Сила Правителей, спавшая в моей груди, мягкой золотистой волной накрыла гостиную, прибивая к полу бушующие стихии детей. Черные молнии Юкио угасли, искры Миджун рассеялись, а дрожь стекол прекратилась.
Все четверо вскинули головы.
– Дедушка... – всхлипнула Миджун, закрывая лицо ладонями.
Мина тут же оторвалась от брата и, перебирая ножками, бросилась ко мне:
– Деда! Папа... папа больше не придет?! По телевизору сказали, что папа плохой!
Я опустился на одно колено и подхватил малышку на руки, прижав ее к своему плечу. Тяжелая ладонь легла на голову Миджун, передавая ей каплю теплого покоя.
– Тише, маленькие мои. Дедушка здесь. Все будет хорошо.
Су-хо тяжело выдохнул, опустив сжатые до белизны кулаки. Юкио поднялся, его взгляд оставался колючим и расчетливым:
– Он на кухне, дедушка. С самого приезда. Ничего не говорит. Ни к кому не выходит.
Я кивнул внуку, передавая успокоившуюся Мину в надежные руки Су-хо.
– Позаботьтесь о сестрах. Уведите их наверх, в спальню. Включите мультфильмы, заварите чай. Мне нужно поговорить с вашим отцом.
Близнецы переглянулись и без лишних споров увели девочек. Воздух в коридоре наконец очистился от детских слез, но атмосфера в квартире оставалась гнетущей, словно перед ударом стихии девятого уровня.
Я медленно прошел по широкому коридору в сторону кухни.
Алекс сидел за мраморным барным островком. Спина идеально прямая, светлые взлохмаченные волосы слегка спадали на лоб, открывая аккуратно выбритые виски. Белоснежный свитер делал его фигуру обманчиво хрупкой, но серебряные кольца в ушах тускло мерцали, а замысловатая татуировка на предплечье казалась темнее обычного. Перед ним стоял недопитый стакан воды. Никаких слез, никакой показной скорби, которую он так гениально отыграл перед камерами журналистов.
Только бесконечная, вымораживающая пустота в небесно-голубых глазах.
Он даже не повернул головы, когда я вошел, хотя прекрасно почувствовал мое приближение.
– Я отправил детей наверх, – тихо сказал я, присаживаясь на соседний высокий стул.
Алекс издал сухой, надломленный смешок. В этом звуке не было веселья — лишь яд и пепел.
– Спасибо, пап... – Его голос прозвучал глухо, без привычной бархатной мягкости. Алекс наконец поднял взгляд, и я увидел, как на самом дне его зрачков, скрытая за фарфоровым спокойствием, бешено мечется лазурная гроза. – Скажи мне, пап... что делать? Как вообще после этого дышать? Двадцать пять лет. Четверть века мы строили этот дом по кирпичику. Я терпел его вечные войны, его холодность, его вечное балансирование на грани жизни и смерти. Я вырастил четверых его детей. И он перечеркнул все это... уничтожил в один миг ради мимолетной интрижки с девкой, которая просто красиво машет мечом и умеет заглядывать ему в рот?
Он сжал пальцы в замок. На костяшках проступили белые пятна.
– Двадцать пять лет, Ильхван... – прошептал он, и в этой интонации впервые прорвалась настоящая боль обманутого человека. – Неужели верность для него — это просто слово из словаря смертных, которое богам знать необязательно?
Мое сердце сжалось. Я любил Алекса как родного сына. Когда Джинву был замкнутым, ожесточенным юношей, несущим на плечах судьбу планеты, именно Алекс согрел его ледяную тьму. Алекс был якорем, удерживавшим Теневого Монарха в мире людей. Потерять этот якорь означало потерять человечность. И мой сын, ослепленный собственным всемогуществом, сам перерубил эту цепь.
Я положил свою загрубевшую, покрытую старыми боевыми шрамами ладонь на его напряженное плечо.
– Сынок... – медленно начал я, подбирая каждое слово так, словно ступал по минному полю. – Мы все совершаем ошибки. Жизнь охотника тяжела, а бремя абсолютной силы развращает даже самых стойких. Но то, что сделал Джинву... да, это непростительно. Этому нет оправдания ни среди богов, ни среди людей.
Алекс горько усмехнулся, глядя на свое обручальное кольцо, которое он так и не снял.
– Я знаю своего сына, – продолжил я тверже. – Он глупец, потерявший берега от собственной безнаказанности. Но если он очнется... если он искренне раскается, упадет перед тобой на колени и осознает, в какую бездну он вас всех толкнул — дай ему шанс. Пусть исправит то, что уничтожил. Пусть своей кровью и прахом вымаливает каждый день вашего брака. Пусть докажет, что достоин называться отцом твоих детей.
Я выдержал паузу, заглядывая прямо в его чистые, страдающие глаза.
– Но если в его глазах останется лишь гордыня... если ты увидишь, что он сожалеет не о разбитом сердце твоем, а лишь о потерянном величии и разрушенной гильдии — разведись с ним. Сожги этот мост дотла. Забирай детей, забирай всё, что тебе причитается, а я помогу тебе стереть его из вашей жизни. Я не встану на сторону сына только потому, что в нем течет моя кровь. Ты заслуживаешь преданности, Алекс. На меньшее не соглашайся.
Алекс медленно прикрыл глаза, глубоко вдыхая. Мои слова нашли отклик — я почувствовал, как напряжение в его плечах чуть спало, сменившись холодной решимостью.
В этот самый миг температура на кухне упала до минусовой отметки.
Свет над нашими головами замигал, тени в углах просторной комнаты неестественно вытянулись, сливаясь в густую, пульсирующую массу. Пространство затрещало, словно тонкий лед под тяжестью исполина, и из клубящейся черной мглы без единого звука материализовался силуэт.
Сон Джинву.
Он не использовал пафосных приемов, не раскрывал крылья тьмы. Мой сын выглядел так, словно только что вернулся с самого жестокого побоища в своей жизни. Черное пальто распахнуто, темные волосы спутаны, а в грозовых серых глазах плескалась незнакомая ему прежде смесь растерянности, дикой ярости и глухого, сдавливающего горло ужаса.
От него все еще пахло гарью, остывающим дешевым кофе и чужой кровью — отголосками той бойни, что произошла в холле «Эйджн».
Джинву сделал два тяжелых, размеренных шага. Мраморный пол под его начищенными ботинками покрывался тончайшей паутиной морозного инея. Его взгляд метнулся ко мне — в нем мелькнуло слабое удивление, смешанное с сыновним стыдом, но тут же переключился на Алекса.
Алекс даже не шелохнулся. Он продолжал сидеть в полуоборота, лениво разглядывая пустой стакан, словно в комнату вошел не правитель теней, способный щелчком пальцев уничтожить континент, а назойливое пустое место.
Джинву подошел к барной стойке. Отодвинув тяжелый стул напротив нас, он опустился на него. Рост под два метра и разворот плеч делали его фигуру монументальной, но сейчас эта мощь казалась пустой оболочкой.
Повисла гробовая, звенящая тишина. Было слышно лишь, как где-то на верхнем этаже тихо играет музыка из мультфильма, который старшие братья включили для Мины.
Джинву положил руки на полированный мрамор. Его пальцы едва заметно подрагивали. Он смотрел прямо на своего мужа, человека, с которым делил постель и жизнь двадцать пять лет, и впервые за вечность не знал, с чего начать разговор.
– Нам нужно поговорить, Алекс, – голос Джинву прозвучал низко, с хриплыми, вибрирующими обертонами первородной тьмы, в которой отчаянно сквозила трещина.
Алекс медленно, с убийственной грацией повернул к нему лицо. На его губах расцвела та самая безупречная, ядовитая улыбка, от которой даже у меня, видевшего рождение монархов, похолодело внутри.
– Поговорить? – негромко переспросил Алекс, склонив голову набок и блеснув серебряными кольцами в ушах. – Что ж, господин Национальный Охотник... Я весь внимание. Расскажи мне, каково это — спускаться с небес обратно в грязь?