Семья сон
Пленник полуночной грозы
Ночь окончательно поглотила особняк, укрыв его плотным полотном прохладной тишины. За высокими окнами спальни мерно покачивались кроны вековых сосен, а вдалеке мерцали огни Сеула — чужого, суетливого мира, до которого нам сейчас не было никакого дела.
Я не спал. Монарху Теней не требовался сон для восстановления сил, но сегодня я не сомкнул бы глаз, даже если бы смертельно устал.
Алекс лежал рядом со мной, мерно посапывая в подушку. Его золотистые пушистые ушки на макушке, появившиеся из-за разбитого древнего артефакта, слегка подрагивали во сне, улавливая малейшие колебания воздуха. Длинный, невероятно мягкий светлый хвост лениво обвивал мою лодыжку, словно живой теплый браслет, и время от времени по шерстинкам пробегали слабые, сонные искорки тока.
До конца действия зелья оставалось чуть больше полутора десятков часов. Завтра к вечеру эта магия развеется без следа. Уши исчезнут, хвост растает в воздухе, а звериный афродизиак окончательно выветрится из его крови, вернув мне моего привычного, язвительного и неприступного охотника ранга S.
Но пока… пока это золотое наваждение принадлежало мне. И я не собирался тратить впустую ни одной оставшейся минуты.
Я медленно оперся на локоть, нависая над ним. Мои черные волосы упали на лоб, серые глаза, похожие на грозовые тучи, жадно вглядывались в тонкие черты его лица. На фарфорово-белой коже играли тени. Выбритые виски делали его профиль дерзким, хищным, но сейчас, расслабленный сном, он казался удивительно уязвимым. От него пахло сладостью перезревших персиков, домашним теплом и едким, волнующим кровь озоном.
Я протянул руку и едва заметно коснулся кончиками пальцев основания его правого кошачьего ушка.
Алекс мгновенно вздрогнул. Ухо судорожно прижалось к голове, хвост на моей ноге сжался крепче, а из приоткрытых губ вырвался глубокий, вибрирующий звук:
– М-м-р-р…
Лазурные глаза медленно распахнулись. Сначала они были мутными от сна, но уже через долю секунды вертикальные зрачки сузились, узнавая меня. На его губах тут же расцвела знакомая, ленивая и вызывающая полуулыбка, от которой внутри меня каждый раз вспыхивало темное пламя.
– Ты снова не спишь, чудовище, – прохрипел он со сна, переворачиваясь на спину и сладко потягиваясь всем своим натренированным телом.
Его бедра качнулись, шелковая простыня сползла, открывая вид на рельефный живот, узкую талию и темную вязь татуировки, обвивавшей всю его правую руку. В полумраке комнаты он выглядел настолько порочно и прекрасно, что монаршая мана под моей кожей глухо взревела, откликаясь на зов.
– Слишком много чести — тратить такую ночь на сон, – отозвался я, наклоняясь ниже и касаясь губами его теплой щеки. – К тому же артефакт все еще бурлит в твоей крови. Я чувствую это.
Алекс тихо, сдавленно выдохнул, когда мой язык очертил контур его серебряной серьги в мочке уха. Его пальцы с короткими ногтями метнулись к моим плечам, впиваясь сквозь тонкую ткань домашней футболки.
– Ты… невыносим, Джинву, – прошептал он, но его дыхание уже сбивалось на рваный, прерывистый ритм. – Я же… я едва стоять могу после ванной.
– Ложь, – я усмехнулся прямо ему в губы, прихватывая их легким укусом. – Твоя мана искрит так, будто ты готов взорвать половину Сеула. Твое тело просит этого, Алекс.
Кончик его пушистого хвоста нервно ударил по простыням, подняв в воздух мелкие золотые искры. Блондин закусил губу, отводя затуманенный взгляд, но его кошачьи ушки снова выдали его с головой: они затрепетали, жадно ловя каждый звук моего голоса. Древний афродизиак никуда не делся — он лишь дремал под тонкой коркой усталости, готовый вспыхнуть от малейшей искры.
– Перевернись, – негромко, но властно приказал я.
Алекс вскинул брови, в его небесно-голубых глазах блеснула вспышка чистого упрямства:
– А если я откажусь?
– Ты никогда не отказываешься, родной.
Я не стал ждать его согласия. Мои руки — сильные, привыкшие ломать кости титанам — мягко, но неотвратимо обхватили его за бедра. Одним плавным движением я перевернул его на живот, вдавив лицом в мягкие подушки. Алекс глухо вскрикнул от неожиданности, его хвост возмущенно взметнулся вверх, щелкнув сухим электрическим разрядом, но я тут же накрыл его спину своей грудью, отсекая любые пути к отступлению.
Сто девяносто два сантиметра первобытной монаршей силы против ста восьмидесяти пяти сантиметров гибкой, но сейчас совершенно обезоруженной грозы.
– Джинву!.. – позвал он, утыкаясь носом в простыню, но в его хриплом голосе не было и тени протеста — лишь чистое, лихорадочное нетерпение.
– Лежи смирно, – прошептал я ему в самый затылок, вдыхая сводящий с ума персиковый аромат его волос.
Мои ладони скользнули по его рукам вниз. Алекс попытался упереться локтями в матрас, чтобы приподняться, но я безжалостно перехватил его запястья. Сведя его руки за спину, я зафиксировал их одной широкой ладонью в районе поясницы, намертво лишая его возможности пошевелиться.
Кожа на его запястьях под моими пальцами была горячей, пульсирующей. Татуировка на его правом предплечье вспыхнула слабым лазурным светом, отзываясь на всплеск магии. Алекс дернулся, натягивая мышцы спины, пытаясь вырваться или хотя бы ослабить захват, но с Монархом Теней не мог сравниться ни один смертный.
– Эй… отпусти руки, – потребовал он сдавленно, поворачивая голову и глядя на меня через плечо расширенными зрачками, в которых плясало пламя. – Что за игры?..
– Никаких игр, – мои серые глаза полыхнули густым индиговым пламенем бездны. – Ты мой пленник до самого рассвета. И ты отдашь мне все до последней капли.
Его ушки судорожно прижались к светлым взлохмаченным волосам. По фарфоровой спине пробежала крупная дрожь. Захваченный, прижатый к кровати собственным весом и моей стальной хваткой, он вдруг шумно втянул воздух и против воли заурчал — громко, гулко, с хриплыми нотками абсолютной капитуляции.
– Проклятье… – простонал он, роняя лоб на подушку. – Делай… что хочешь. Только быстрее…
Я освободил вторую руку, доставая с тумбочки флакон с маслом. Холодная жидкость брызнула на мои пальцы и тут же согрелась от жара наших тел.
Я развел его бедра своими коленями, устроившись между ними. Алекс судорожно сжался, когда скользкие пальцы коснулись его входа, но тело, еще помнящее наш дневной пожар, отозвалось моментально. Оно раскрылось навстречу мне, горячее, податливое и влажное.
– Джинву… не надо… не тяни… – умолял он сквозь подушку, его голос срывался на прерывистый шепот. – Пожалуйста… я больше не могу…
Я не стал мучить его долгой подготовкой. Убрав пальцы, я направил собственный отвердевший до предела член, прижавшись головкой к трепещущему входу. Зафиксировав его сведенные за спиной руки еще крепче, я наклонился вперед, вдавливая его в постель всем своим весом, и вошел в него одним резким, беспощадным толчком.
– Ах-х-х!.. – раздался пронзительный, сдавленный стон, потонувший в пуху простыней.
Алекс выгнулся струной, насколько позволяли удержанные за спиной руки. Его спина изогнулась идеальной дугой, обнажая каждый позвонок на фарфоровой коже. Стенки внутри него сомкнулись вокруг меня с неистовой силой, обжигая первородным жаром. Пушистые уши нервно затрепетали, а длинный золотистый хвост метнулся в сторону, оплетая мое бедро мертвой хваткой и сжимая его до синяков.
Я замер на долю секунды, восстанавливая дыхание. Ощущение было сокрушительным: быть запертым внутри него, чувствовать, как его электрическая мана пробивает мою теневую броню, пульсируя в такт бешеному биению наших сердец.
– Джинву… – захлебнулся он воздухом, поворачивая мокрое от испарины лицо в мою сторону. – Господи…
– Ты просил быстрее, – рыкнул я глухо, потеряв способность соображать.
И я начал двигаться.
Быстро. Неумолимо. Сокрушительно.
Я задал темп, не оставлявший шансов на передышку. Каждый толчок был глубоким, жестким, вбивающим его бедра в матрас. Кровать жалобно скрипела под нашим напором, воздух вокруг звенел от концентрации чистой стихийной магии. Я держал его руки за спиной железным замком, не позволяя ему сдвинуться ни на сантиметр, полностью контролируя каждое движение его тела.
Алекс потерял рассудок на третьем толчке.
Его сдавленные стоны превратились в непрерывный, рваный поток звуков: он вскрикивал, всхлипывал, кусал подушку и безостановочно мурчал на грани ультразвука. Этот кошачий, вибрирующий рокот заполнял всю комнату, отражаясь от стен и сводя меня с ума.
– Джинву… боже… еще… быстрее!.. – кричал он в подушку, окончательно отбросив гордость. – Да… вот так… вбивай… разорви меня!..
Его длинный пушистый хвост метался по моим бедрам, кончик шерсти ослепительно искрил. На каждом мощном толчке по его телу пробегали золотые электрические дуги, перекидываясь на меня. Моя теневая мана вырывалась из-под кожи черными языками пламени, сплетаясь с его молниями. Мы напоминали две бушующие стихии, столкнувшиеся в эпицентре апокалипсиса.
Я насаживал его на себя с яростной, собственнической силой. Мои серые глаза, налитые грозовым свинцом, неотрывно следили за тем, как вздрагивают мышцы на его спине, как натягиваются связки на шее, как его фарфоровая кожа покрывается каплями пота, сверкающими в свете молний, словно россыпь алмазов.
– Чей ты, Алекс? – прорычал я, на секунду наклоняясь к его уху и слегка прихватывая зубами мягкую шерстку у самого основания.
– Твой!.. – сорвался он на отчаянный, надрывный крик, выгибаясь всем корпусом вверх против моей хватки. – Только твой, слышишь?! Всегда… всегда твой!..
От звука его голоса, от ощущения его зубодробительной тесноты внутри меня что-то окончательно оборвалось.
Я ускорился еще сильнее. Движения стали почти смазанными, яростными, первобытными. Каждый удар отдавался влажным, громким звуком и новым электрическим разрядом. Алекс задыхался, его ноги мелко дрожали, пальцы на сжатых за спиной руках судорожно скрючились. Его звериные ушки прижались к волосам так плотно, словно он пытался спастись от оглушающего шума собственной бури.
– Джинву… я… я сейчас… – захрипел он, вжимаясь лицом в мокрую ткань постели. – Не могу… больше… держи меня!..
– Держу, – выдохнул я ему в спину, не разжимая стальной хватки на его запястьях. – Кончай со мной.
Я нашел ту самую точку, ударив по ней под идеальным углом три раза подряд с сокрушительной силой Монарха.
Алекс вскрикнул так, словно его пронзили молнией навылет.
Его тело свело мощнейшей, непреодолимой судорогой. Оргазм накрыл его без единого прикосновения к члену: он излился прямо на простыни под собой, содрогаясь всем телом. В этот миг ослепительная золотая молния сорвалась с его хвоста, ударив в потолочную балку с сухим, оглушительным треском. Мышцы внутри него сжались вокруг меня с такой титанической силой, выжимая до дна, что я больше не смог сдерживаться.
С глухим, звериным рыком я вонзился в него до самого упора и кончил глубоко внутрь, чувствуя, как горячая волна заполняет его податливое нутро.
Тьма в комнате взметнулась к потолку, поглощая остатки света, и медленно, лениво опустилась на пол, укрывая нас защитным коконом от всего мира.
Тишина наступила внезапно. Оглушающая, тяжелая, нарушаемая лишь звуками нашего безумного, загнанного дыхания.
Я медленно разжал пальцы, отпуская его запястья. Онемевшие руки Алекса безвольно упали на простыни по обе стороны от его тела. На бледной коже отчетливо алели следы моей хватки. Сам он лежал абсолютно неподвижно, распластанный на животе, словно выброшенный на берег пловец.
Его светлые волосы промокли насквозь, выбритые виски блестели от пота. Золотистые ушки бессильно повисли, а кончик пушистого хвоста лишь слабо, едва заметно подергивался на простыне, не в силах выдать даже крошечной искорки.
Я осторожно покинул его тело. Алекс издал протяжный, тихий стон, полный сладкой муки, но не пошевелился.
– Живой? – негромко спросил я, опускаясь рядом с ним на бок и притягивая его обмякшее тело к себе.
Алекс с трудом, медленно повернул голову. Его небесно-голубые глаза были подернуты влажной поволокой, зрачки все еще оставались расширенными, а на фарфоровых щеках пылал лихорадочный, пунцовый румянец.
– Ты… псих, Сон Джинву, – прошептал он пересохшими губами, но в его хриплом голосе звенело такое пьяное, бездонное счастье, что мои губы сами собой растянулись в улыбке. – Ты мне все кости переломал. Я клянусь, завтра я никуда не встану.
– Тебе и не нужно никуда вставать, – я бережно поднял его руку, поднося к своим губам покрасневшее запястье со следами моих пальцев.
Я медленно, нежно поцеловал темные линии татуировки, забирая остатки боли своей теневой магией. Затем мои пальцы скользнули к его макушке. Я начал осторожно, с бесконечной лаской массировать основание его золотистых ушей, расправляя влажную шерстку.
Алекс блаженно зажмурился. Все его напряжение окончательно растаяло. Из груди снова вырвался тихий, ровный, убаюкивающий вибрирующий звук — глубокое, сытое кошачье мурлыканье.
– М-м-р-р… – выдохнул он, подползая ближе и утыкаясь носом в изгиб моей шеи. – Вот так… не останавливайся…
Его хвост, словно повинуясь древнему инстинкту, лениво выполз из-под скомканного одеяла и снова обвился вокруг моего предплечья, крепко удерживая меня на месте.
– Ты ненасытен, мой грозовой кот, – усмехнулся я, перебирая его светлые пряди и продолжая почесывать за ушком.
– Заткнись, – пробормотал он уже совершенно сонным голосом. – У тебя осталось… меньше суток… чтобы прислуживать мне. Потом я снова стану твоим мужем-охотником… и заставлю тебя… драить кухню.
– Я с радостью вымою всю кухню, если ты пообещаешь хотя бы раз в год находить такие артефакты, – парировал я с тихим смешком.
Алекс слабо фыркнул мне в ключицу, но спорить не стал. Его дыхание выровнялось, стало глубоким и мерным. Мурлыканье постепенно стихло, сменившись безмятежным посапыванием. Он спал так крепко, как спят только те, кто чувствует себя в абсолютной, несокрушимой безопасности.
Я натянул одеяло, укрывая нас обоих до самых плеч, пряча хрупкое тепло от ночной прохлады.
За окном занимался бледный, робкий рассвет. Сеул просыпался, где-то вдали начинали гудеть машины, а в тысячах километров отсюда спали наши дети под присмотром дедушки и бабушки. Впереди был еще целый день этой тихой, странной и прекрасной сказки. День, когда величайший маг молний был всего лишь моим ручным, сонным котом с золотыми ушами и запахом персиков на фарфоровой коже.
Я прикрыл глаза, прижимая его к себе еще крепче, чувствуя, как его пушистый хвост мерно вздрагивает на моей руке.
Мир мог рушиться, разломы могли открываться сотнями, но здесь, в этой спальне, царил абсолютный, нерушимый покой. И я готов был защищать его вечно.