← Назад к обзору

Сердце требует любви

Тепло под снегопадом

Смущенное, звенящее молчание, последовавшее за поцелуем, было гуще, чем горячий шоколад в их кружках. Зонтик был уверен, что его сердце сейчас выпрыгнет из груди и ускачет куда-нибудь под диван, чтобы спрятаться от стыда. Его щеки пылали так, что, казалось, могли бы растопить снег, который теперь густыми хлопьями валил за окном. Он не смел поднять глаза на Хейзел, вместо этого вперившись взглядом в узор на пушистом пледе.

– Прости, я... я не должен был... – пролепетал он, его голос был едва слышным шепотом. Он снова все испортил. Конечно, испортил. Он всегда все портит.

– Не извиняйся, – тихо ответила она. Зонтик рискнул бросить на нее короткий взгляд. Хейзел тоже была красной, но на ее губах играла легкая, почти виноватая улыбка. – Мне понравилось.

Эти два слова обрушились на Зонтика волной чистого, незамутненного счастья. Не понравилось? Ей? Девушке, которая была похожа на героиню из его любимых мультфильмов – добрую, красивую и понимающую. Внутри него что-то щелкнуло. Старая, ноющая боль, которая всегда жила где-то в районе солнечного сплетения и отзывалась на имя «Пик», вдруг стала тише. Она не исчезла совсем, нет, такие раны не заживают за один вечер. Но она словно отступила на задний план, уступая место новому, теплому и светлому чувству, похожему на первый подснежник, пробивающийся сквозь холодную землю.

Хейзел посмотрела в окно, где метель уже разыгралась не на шутку. Ветер завывал, бросая в стекла пригоршни снега. Уютная гостиная казалась маленьким островком безопасности посреди бушующей стихии.

– Ого... – выдохнула она. – Похоже, это надолго. Тебе... тебе не стоит сейчас идти домой. На улице вон как холодно, и ты так легко одет.

Взгляд Зонтика метнулся к двери. Дом. Клоны. Они, наверное, уже вернулись. Наверное, ищут его. Или нет? Вару, скорее всего, просто отмахнулся. А остальные... Феликс будет волноваться. Куромаку будет злиться, что все пошло не по плану. А Пик... Пик, наверное, даже не заметил его отсутствия. Или заметил и обрадовался, что надоедливый плакса наконец-то от него отвязался. От этой мысли снова стало холодно, но уже изнутри.

– Нет, я не могу, – покачал головой Зонтик, инстинктивно кутаясь в плед. – Я же... я и так доставил тебе столько хлопот. Я должен идти. Они, наверное, беспокоятся.

– Кто «они»? – мягко спросила Хейзел.

– Мои... братья, – нашёлся он с определением. – Мы живем все вместе.

– Тот парень, с которым ты гулял? Он тоже твой брат? – в ее голосе проскользнуло любопытство, смешанное с едва уловимым осуждением.

Зонтик поежился.

– Да. Это Вару. Он... такой.

– Он просто оставил тебя одного, – констатировала Хейзел, и в ее обычно спокойных глазах блеснул стальной огонек. – В незнакомом месте. Это не очень по-братски.

Зонтик не знал, что ответить. Он так привык к выходкам Вару, к безразличию Пика, что ему и в голову не приходило, что это может быть... неправильно. Что кто-то со стороны может увидеть в этом не просто «шутку», а жестокость.

– Не переживай, – Хейзел снова улыбнулась, и сталь в ее взгляде растаяла, сменившись заботой. – Ты можешь остаться. Правда. Я постелю тебе на диване, он очень удобный. А утром, когда метель утихнет, ты спокойно пойдешь домой. Пожалуйста, не иди сейчас в эту вьюгу. Я буду волноваться.

Последняя фраза стала решающей. Кто-то будет за него волноваться. Не из чувства долга, не потому, что так положено по «системному подходу» Куромаку, а просто так. Искренне.

Зонтик медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Уголки его губ робко поползли вверх, складываясь в благодарную улыбку.

– Ну ладно... хорошо.

– Спасибо! – неожиданно радостно воскликнула Хейзел, будто это он сделал ей одолжение.

Она придвинулась ближе и крепко, но очень осторожно обняла его. Зонтик на мгновение замер, не привыкший к таким проявлениям тепла, а потом неуверенно обнял ее в ответ. Она пахла ванилью, шоколадом и чем-то неуловимо цветочным. Он уткнулся носом в ее мягкие волосы и впервые за весь день почувствовал себя в полной, абсолютной безопасности. Ему больше не было страшно.

***

– Вероятность того, что он вернется к исходной точке, то есть к скамейке в парке, составляет 34,8%. Однако, учитывая снижение температуры и усиление осадков, более логичным поведением было бы движение в сторону дома по кратчайшему маршруту, который я уже выслал всем на коммуникаторы! – голос Куромаку был почти не слышен за воем ветра.

– Да заткнись ты со своими процентами, калькулятор ходячий! – огрызнулся Вару, плотнее запахивая воротник толстовки. Снег больно сек по лицу, а его дурацкие очки мгновенно покрылись ледяной коркой. Он сорвал их и сунул в карман. – Мы уже третий раз проходим по этой аллее! Твоего «логичного поведения» тут и близко нет!

Они вдвоем прочесывали центральную часть парка. Куромаку методично светил фонариком под каждую скамейку и в каждый куст, что-то бормоча себе под нос про алгоритмы поиска. Вару же просто плелся следом, пиная сугробы и проклиная все на свете: эту идиотскую погоду, этого идиотского Зонтика, который умудрился потеряться, и этого идиотского Пика, чей ледяной взгляд до сих пор стоял у него перед глазами.

Это было не просто раздражение. Не обычная злость, которую Пик испытывал по десять раз на дню. Вару слишком хорошо знал своего короля. В его взгляде сегодня было нечто иное. Что-то личное. Что-то, что заставило Вару, великого и ужасного шутника, почувствовать себя мелким, отвратительным пакостником. И это бесило больше всего.

– Ты должен был указать точное место, где вы разошлись, – не унимался Куромаку. – Твоя формулировка «где-то там, у деревьев» снижает эффективность поиска на 47%.

– Да откуда я помню! – взорвался Вару. – Я обернулся, а его нет! Может, его вороны унесли! Или он в кротовую нору провалился! Какая мне разница!

«Мне есть разница», – пронеслось в его голове непрошеной мыслью. Он вспомнил, как Зонтик семенил за ним, кутаясь в свой дурацкий шарф, и что-то говорил про красивые снежинки. А Вару лишь ускорил шаг, желая поскорее от него отделаться. Он не хотел идти гулять с этой плаксой. Он хотел остаться дома и придумать новый розыгрыш для Куромаку. Но Феликс настоял, чтобы кто-то присмотрел за Зонтиком, а все остальные, как назло, ушли в магазин.

«Присмотрел», – горько усмехнулся он про себя.

– Зонтик! – вдруг отчаянно закричал он в снежную круговерть. – Эй, тряпка! Отзовись, или я твою акварель на удобрения пущу!

Куромаку укоризненно на него посмотрел.

– Угрозы вряд ли поспособствуют его появлению.

– А твои расчеты поспособствуют? – съязвил Вару, но уже без прежнего задора. Холод пробирал до костей. И не только тот, что был снаружи.

***

– Зонтик! Миленький, ты где? Отзовись, пожалуйста! – голос Феликса срывался.

Он и Ромео обыскивали улицы, прилегающие к дому. Феликс заглядывал в каждый подъезд, в каждую подворотню, его сердце сжималось от ужаса при мысли, что он может найти Зонтика – замерзшего, испуганного, плачущего.

– О, жестокая стихия, сокрывшая от наших взоров хрупкий цветок нашей компании! – патетически воскликнул Ромео, картинно прижимая руку к сердцу. – Какая драма! Какая трагедия! Если бы это была прекрасная дама, я бы уже мчался за ней на белом коне, пронзая копьем снежную бурю!

– Ромео, прекрати, пожалуйста! – не выдержал Феликс. Его обычное терпение было на исходе. – Это не спектакль! Зонтику может быть страшно и холодно!

– Ты прав, мой добрый друг, ты абсолютно прав! – Ромео тут же сменил тон на более серьезный. – Мое сердце обливается кровью при мысли о его страданиях. Пойдем, проверим ту улочку. Она выглядит такой романтично-заброшенной, идеальное место для уединения ранимой души!

Они свернули в узкий переулок. Ветер здесь выл, как раненый зверь, гоняя по земле мусор и сухой снег.

– А вдруг его кто-то обидел? – прошептал Феликс, обнимая себя за плечи. – Он ведь такой доверчивый...

Ромео нахмурился. Образ страдающего Зонтика не укладывался в его романтическую картину мира, но мысль о том, что кто-то мог обидеть слабого, вызвала в нем волну праведного гнева.

– Любой, кто посмеет тронуть невинное создание, познает гнев истинного рыцаря! – заявил он, сжимая кулаки.

И они пошли дальше, два совершенно разных клона, объединенные одной тревогой, вглядываясь в снежную мглу в поисках голубого шарфа.

***

– Почему Пик не пошел с нами? – спросил Габриэль, пытаясь поймать ртом снежинку.

Он и Данте обходили восточную часть парка. В отличие от остальных, они двигались неспешно.

– Путь воина лежит через преодоление себя, а не через суету внешнего мира, – философски ответил Данте, поправляя капюшон.

– А он воин? – Габриэль с любопытством посмотрел на своего спутника. – Он же король. Короли воюют? А с кем он воюет? С Вару? Или с Зонтиком? Он так злится на Зонтика. Почему?

– Гром гремит не потому, что туча зла на землю, а потому, что внутри нее скопилось напряжение, – Данте остановился и посмотрел на заснеженные ветви старого дуба. – Иногда самый сильный гнев – это лишь крик о помощи, который не может вырваться наружу.

– То есть Пик кричит? – Габриэль склонил голову набок. – Но я не слышу. Я слышу только ветер. И как хрустит снег. И как стучат мои зубы. Мне холодно. А Зонтику, наверное, еще холоднее? Где он может быть? Может, он нашел теплое место? Какое место может быть теплым?

Данте положил руку ему на плечо.

– Ищущий тепло найдет его там, где не ждал. Пойдем, Габриэль. Наш путь еще не окончен.

***

Пик не пошел. Он бросил в лицо остальным свое ледяное «мне плевать» и ушел к себе, в свою темную, аскетичную комнату, похожую на тюремную камеру. Захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Ярость, которую он демонстрировал внизу, уступила место глухой, вязкой панике.

Он зарылся пальцами в фиолетовые волосы, с силой сжимая их. Идиот. Он – идиот. Он должен был пойти с ними в магазин. Он должен был сам вызваться погулять с Зонтиком. Он должен был быть рядом, чтобы не позволить Вару даже на шаг отойти от него. Но вместо этого он, как всегда, предпочел замкнуться в своей броне из холода и презрения.

Он вскочил и начал мерить шагами комнату. От стены к стене. Туда и обратно. Как зверь в клетке. Его собственная комната стала его клеткой. Он подошел к окну и посмотрел вниз. В свете фонаря он видел маленькие фигурки клонов, бредущих сквозь метель. Куромаку и Вару. Феликс и Ромео. Они искали. А он, тот, кто должен был защищать своего валета, сидел здесь, запершись, и мог только смотреть.

Беспомощность обжигала хуже кислоты.

Где он? Ему холодно? Страшно? Он ведь до смерти боится темноты и одиночества. Пик стиснул зубы так, что заскрипели челюсти. Он представил Зонтика, сжавшегося в комочек где-нибудь в холодном подъезде, с дрожащими губами и глазами, полными слез. И каждая воображаемая слезинка отдавалась в его груди тупым, раскаленным гвоздем.

Его взгляд упал на стол. Среди идеального порядка, где каждая вещь знала свое место, лежал маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Он появился там пару недель назад, просунутый под дверь. Пик знал, что это от Зонтика, но сделал вид, что не заметил. Он боялся. Боялся этой робкой тяги, этого тепла, которое исходило от валета и грозило расплавить его ледяную броню.

Сейчас его пальцы, слегка дрожа, потянулись к листку. Он развернул его. На бумаге был неумелый, но до смешного старательный рисунок карандашом. Его мотоцикл. Рядом с ним была нарисована крошечная, едва заметная улыбающаяся тучка.

Пик сжал рисунок в кулаке. Он готов был разнести этот город на куски, чтобы найти его. Он готов был голыми руками разорвать любого, кто посмеет его обидеть. Но он не мог заставить себя спуститься вниз и присоединиться к поискам. Потому что это означало бы признать. Признать, что ему не все равно. Признать, что этот плаксивый, нелепый, ранимый валет с глазами цвета летнего неба стал для него самой большой слабостью. А короли не имеют права на слабость.

Он снова посмотрел в окно. Снег валил стеной, стирая очертания мира. И где-то там, в этой белой, холодной круговерти, был его Зонтик.

«Мой Зонтик».

Эта мысль больше не казалась запретной. Она была единственной правдой в этом ледяном аду самообмана.

***

– Ладно, давай спать, а то поздно уже, – голос Хейзел вывел Зонтика из состояния умиротворенной неги после их объятий.

Она отстранилась, и ему на мгновение стало прохладно.

– Да, конечно, – кивнул он, чувствуя, как снова подступает смущение. Ночевать у девушки. У красивой девушки, которую он... поцеловал. Если бы ему кто-то сказал об этом утром, он бы рассмеялся. Или, скорее, расплакался от такой нелепой шутки.

Хейзел тем временем подошла к шкафу и достала оттуда стопку чистого постельного белья, пахнущего лавандой, и еще одно одеяло.

– Я сейчас все устрою, – деловито сказала она, расправляя простыню на широком диване.

Зонтик наблюдал за ее движениями. В них была какая-то плавная, успокаивающая грация. Она не суетилась, не задавала лишних вопросов. Она просто заботилась. Взбила подушку, расправила одеяло. Все это выглядело так естественно, так по-домашнему.

– Готово, – она отошла на шаг, с удовлетворением оглядывая свое творение. – Думаю, будет удобно. Ванная там, если что, – она махнула рукой в сторону коридора. – Можешь взять любое полотенце.

– Спасибо, – прошептал Зонтик. Слово «спасибо» казалось ему слишком маленьким и незначительным, чтобы выразить всю ту благодарность, что переполняла его.

Он послушно направился в ванную, чувствуя себя немного неловко в чужой квартире. Вернувшись через несколько минут, он увидел, что Хейзел приглушила свет, оставив гореть только маленький ночник в виде звезды, отбрасывавший на стены мягкие, причудливые тени. В комнате стало еще уютнее.

Он робко подошел к дивану и забрался под одеяло. Оно было мягким и теплым. Он лег, чувствуя себя не в своей тарелке, и замер, глядя в потолок.

Хейзел на цыпочках обошла диван и, к его огромному удивлению, легла рядом, поверх второго одеяла.

– Надеюсь, ты не против... – прошептала она в полумраке. – Диван большой. А мне... мне так будет спокойнее, зная, что ты в тепле и не один. После всех этих историй.

Сердце Зонтика пропустило удар, а потом забилось ровно и спокойно. Ее присутствие рядом не пугало. Наоборот, оно было как якорь в бушующем море его тревог.

Он молча кивнул, не решаясь повернуться.

Прошла минута в тишине, нарушаемой лишь воем ветра за окном и тиканьем часов. Потом он почувствовал, как она осторожно повернулась на бок, лицом к нему. А затем теплая рука легла ему на плечо, и она придвинулась ближе, обнимая его со спины.

Это объятие было совсем другим. Не дружеским, как раньше. В нем было что-то большее. Защита. Нежность. Обещание покоя.

Все напряжение, которое Зонтик носил в себе годами, словно испарилось. Он перестал чувствовать себя чужим, нелепым, жалким. Он просто был. Был здесь, в этой теплой комнате, в объятиях девушки, которой он был небезразличен.

Он медленно повернулся к ней лицом. В полумраке ее глаза казались огромными и темными. Он прижался к ней, уткнувшись лбом в ее плечо, и обнял в ответ. Ее тепло окутывало его, прогоняя последние остатки холода и страха. Он вдыхал ее запах и чувствовал, как его собственное тело наконец-то расслабляется.

Воспоминания о ледяном взгляде Пика, о злых шутках Вару, о собственном одиночестве стали далекими и нечеткими, словно старый, выцветший сон. Сейчас была только эта реальность. Реальность, в которой его обнимали. Реальность, в которой он был нужен.

Под мерное тиканье часов и затихающий вой метели, в тихой гавани ее объятий, Зонтик впервые за долгое время уснул. Быстро, глубоко и без сновидений. С легкой улыбкой на губах.