← Назад к обзору

Сердце требует любви

Рассвет в ванильных тонах

Первое, что почувствовал Зонтик, было тепло. Не то привычное, удушающее тепло, когда спишь под слишком толстым одеялом, а мягкое, живое, обволакивающее тепло, исходившее от кого-то рядом. Второе – это запах. Тонкий, сладковатый аромат ванили и чего-то еще, неуловимо-цветочного, смешанный с запахом чистого белья. Этот аромат был полной противоположностью привычному утреннему воздуху в их доме, который обычно состоял из смеси озона от приборов Куромаку, запаха краски из комнаты Феликса и чего-то неопределенно-химического, оставшегося после очередной проделки Вару.

Зонтик не открывал глаз. Ему было слишком хорошо, слишком спокойно. Он лежал на боку, свернувшись калачиком, и чувствовал, как чья-то рука покоится у него на талии, а ровное, спокойное дыхание щекочет волосы на затылке. Вчерашний вечер нахлынул на него не резким воспоминанием, а плавной, теплой волной. Какао с зефирками. Разговоры шепотом. Снегопад за окном. И поцелуй. Робкий, неловкий и такой… правильный.

Он медленно открыл глаза. Комната была залита мягким, рассеянным светом, пробивавшимся сквозь занавески. Снег за окном уже не шел, но все вокруг было укрыто толстым, девственно-чистым покрывалом. Он осторожно, боясь нарушить волшебство момента, повернул голову. Хейзел спала. Ее лицо в утреннем свете казалось еще красивее и умиротвореннее. Длинные ресницы отбрасывали легкую тень на щеки, а губы были чуть приоткрыты. Она спала крепко, доверчиво прижавшись к нему, и от этого у Зонтика внутри что-то сладко заныло.

Его никогда так не обнимали. Не с такой нежностью, не с такой заботой. Его объятия с Феликсом были дружескими и немного суетливыми, объятия с другими клонами – редкими и формальными. А Пик… Мысль о Пике, как старый, заношенный шрам, привычно кольнула сердце, но на этот раз боль была глухой, далекой. Он вспомнил, как однажды, набравшись смелости, попытался просто положить голову ему на плечо во время просмотра фильма. Пик тогда напрягся, как натянутая струна, и через минуту молча встал и ушел, оставив его одного в холодной тишине гостиной.

А Хейзел… Она сама обняла его. Она подарила ему свое тепло, свое спокойствие, свою тихую гавань.

Он осторожно, стараясь не разбудить ее, высвободился из объятий и сел на диване. Рука Хейзел, потеряв опору, безвольно упала на подушку, и девушка что-то пробормотала во сне, недовольно нахмурившись. Зонтик затаил дыхание, но она не проснулась. Он тихонько встал, на цыпочках подобрал свою одежду, аккуратно сложенную на стуле, и на мгновение замер. Уходить не хотелось. Хотелось остаться в этом уютном мирке, где его не ждут насмешки, упреки и ледяное безразличие. Но он должен был. Клоны, наверное, с ума сходят от беспокойства. Ну, по крайней мере, Феликс.

В квартире было тихо. Зонтик предположил, что Хейзел еще спит в своей комнате, и решил уйти по-английски, оставив записку с благодарностью. Но когда он прокрался в прихожую, из-за приоткрытой двери кухни донесся тихий шум и восхитительный запах свежесваренного кофе и чего-то жареного.

Сердце забилось чуть быстрее. Она уже проснулась. И она на кухне.

Он на секунду замер, раздираемый противоречиями. С одной стороны, ему было ужасно неловко. С другой – мысль о том, чтобы уйти, не попрощавшись, казалась ему неправильной, почти предательской. Вспомнив вчерашнюю смелость, которой, казалось, поделилась с ним Хейзел, он сделал глубокий вдох и тихонько проскользнул на кухню.

Хейзел стояла у плиты спиной к нему, напевая под нос какую-то тихую мелодию. На ней была забавная пижама с маленькими лисичками и пушистые тапочки. Она была такой домашней, такой настоящей, что Зонтик невольно залюбовался. Она помешивала что-то на сковородке, полностью поглощенная процессом, и не замечала его присутствия.

И тогда Зонтик сделал то, чего никогда в жизни от себя не ожидал. Он не окликнул ее, не кашлянул, чтобы привлечь внимание. Он тихо подошел сзади, на мгновение зажмурился, собираясь с духом, и осторожно, почти невесомо, обнял ее за талию, уткнувшись подбородком ей в плечо.

Хейзел вздрогнула от неожиданности, ее рука с лопаткой замерла в воздухе.

– Ой! – вырвалось у нее.

Она на секунду застыла, а потом медленно повернула голову, и ее губ коснулась теплая, сонная улыбка.

– Зонтик… Доброе утро, – ее голос был немного хриплым после сна, и от этого казался еще более уютным.

– Доброе, – прошептал он ей в плечо, чувствуя, как щеки заливает предательский румянец. Но он не отстранился.

Она положила свою ладонь поверх его рук, сжимавших ее талию, и легонько погладила его пальцы.

– Я уж думала, ты спишь. Решила не будить. Я тебе завтрак готовлю, будешь?

– Конечно, – его голос прозвучал увереннее, чем он ожидал. – Еще спрашиваешь.

Хейзел тихо рассмеялась. Этот смех был похож на звон маленьких колокольчиков.

– Ну хорошо. Тогда садись, сейчас будет готово.

Зонтик нехотя разжал объятия и сел на стул у небольшого кухонного стола. Наблюдать за тем, как она хозяйничает на кухне, было отдельным удовольствием. Все ее движения были плавными и уверенными. Она с легкостью разложила по тарелкам яичницу-глазунью с идеально ровными желтками, добавила пару поджаренных тостов и поставила перед ним тарелку и большую кружку с дымящимся какао. Для себя она налила кофе.

– Спасибо, – пробормотал он, вдыхая аппетитный аромат.

– На здоровье, – она села напротив и улыбнулась. – Приятного аппетита.

Они ели в комфортной тишине. Зонтик с удивлением понял, что ему не нужно судорожно придумывать темы для разговора. Молчание рядом с ней не было неловким или напряженным. Оно было… наполненным. Он откусил кусочек яичницы и его глаза расширились от удовольствия.

– Очень вкусно! – искренне выпалил он.

– Спасибо, – ее щеки снова чуть порозовели. – Я рада, что тебе нравится.

Когда с завтраком было покончено, Зонтик понял, что момент ухода неумолимо приближается. Он с тоской посмотрел в окно, на заснеженный город, который больше не казался враждебным.

– Мне… мне, наверное, пора идти, – с неохотой произнес он, вставая из-за стола. – Спасибо тебе за все. За чай, за ночлег… за то, что не оставила меня на улице.

– Ну что ты, – Хейзел тоже встала. – Мне было совсем не сложно. Я рада, что ты остался.

Она проводила его в прихожую. Он быстро натянул свой свитер и начал обматывать шею неизменным голубым шарфом. Его пальцы слегка дрожали.

– Ладно, пока, – пробормотал он, уже взявшись за дверную ручку.

– Пока, – тихо ответила она.

Он уже был готов открыть дверь и шагнуть обратно в свою привычную, полную тревог реальность, как вдруг Хейзел сделала шаг вперед, взяла его за подбородок и, приподнявшись на цыпочки, быстро, но очень нежно поцеловала его в щеку.

– Береги себя, – прошептала она.

Зонтик замер, превратившись в соляной столб. Его щека горела огнем. Все мысли вылетели из головы. Он смог только кивнуть, чувствуя, что покраснел до кончиков ушей.

– И… и ты, – выдавил он, не глядя на нее, рывком открыл дверь и выскочил на лестничную клетку.

Он почти бегом спустился по лестнице, распахнул тяжелую дверь подъезда и оказался на улице. Морозный воздух ударил в лицо, приводя в чувство. Мир был ослепительно-белым и тихим. Зонтик остановился, прижал руку к горящей щеке и улыбнулся. Широко, счастливо, как не улыбался уже очень-очень давно.

***

В доме клонов утро было полной противоположностью. Оно было серым, тяжелым и удушливо-тихим. Поиски прошлой ночью закончились ничем. Промерзшие, уставшие и злые, они вернулись домой далеко за полночь, когда метель превратилась в настоящую снежную бурю, не позволявшую видеть дальше вытянутой руки.

Никто не спал.

Феликс сидел на диване в гостиной, закутавшись в плед, и тихо всхлипывал. Его глаза покраснели и опухли. Он всю ночь представлял самые страшные картины, и теперь был полностью разбит. Рядом с ним сидел Ромео, утративший всю свою театральность. Он молча гладил Феликса по плечу, его лицо выражало непривычную для него серьезную озабоченность.

Куромаку ходил по комнате из угла в угол, его лицо было напряженным, а в руках он держал планшет, на экране которого мелькали какие-то схемы и расчеты.

– Я проанализировал все возможные сценарии, – ледяным, лишенным эмоций голосом произнес он, останавливаясь. – С учетом погодных условий и времени суток, вероятность того, что Зонтик нашел безопасное укрытие, составляет 82%. Однако, без доступа к городским камерам наблюдения, точно определить его местоположение невозможно. Мы должны были немедленно связаться с Федором.

– И что бы он сделал посреди ночи?! – взорвался Вару. Он сидел в кресле в самом темном углу комнаты, с ногами забравшись на сиденье. Его очки были сдвинуты на лоб, открывая усталые, злые глаза с темными кругами. Он выглядел так, словно всю ночь разгружал вагоны. Чувство вины, которое он яростно отрицал даже перед самим собой, грызло его изнутри, смешиваясь с раздражением на всеобщее уныние. – Вызвал бы армию и оцепил город? Хватит изображать из себя суперкомпьютер, от твоих процентов никому не легче!

– В отличие от твоих язвительных замечаний, мои расчеты основаны на логике, а не на безответственности! – отрезал Куромаку, гневно сверкнув стеклами очков. – Если бы ты изначально выполнял возложенные на тебя обязательства, этой ситуации бы не возникло!

– Ой, все, началось! – Вару спрыгнул с кресла. – Я виноват, да! Виноват, что эта тряпка потерялась! Может, мне на колени встать и прощения попросить?!

– Просто заткнись, Вару, – прошептал Феликс, не поднимая головы. В его голосе было столько боли и усталости, что Вару осекся.

– Что есть молчание, как не пространство между нотами, создающее музыку? – раздался спокойный голос Данте из дверного проема. Он и Габриэль только что спустились со второго этажа. – Но иногда тишина – это просто отсутствие звука.

– А Зонтик вернется? – тут же спросил Габриэль, оглядывая мрачную компанию. – Он не замерз? А почему вы все такие грустные? А что такое безответственность? А почему Вару кричит?

Вопросы Габриэля, как всегда наивные и прямые, повисли в воздухе, делая общую атмосферу еще более гнетущей.

И только одна комната на втором этаже оставалась погруженной в абсолютную тишину. Комната Пика.

Он не спускался. Он не участвовал в ночных спорах и утренних перепалках. После того, как остальные ушли на поиски, он так и остался у себя. Он не спал ни минуты. Всю ночь он провел, сидя за столом и глядя в непроглядную темень за окном, где бушевала метель. Его руки были сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели. В голове, словно заезженная пластинка, крутились одни и те же мысли: «Где он? Что с ним? Холодно. Страшно. Один».

Он ненавидел себя. Ненавидел за свою трусость, за свою неспособность перешагнуть через собственную гордость и просто пойти искать его. Ненавидел за каждое резкое слово, брошенное Зонтику. Ненавидел за то, что единственным, кто видел его насквозь, был Вару, и именно он стал причиной всего этого кошмара.

Под утро, когда буря утихла, а за окном забрезжил серый рассвет, Пик встал. Его движения были резкими, механическими. Он подошел к столу. Его взгляд зацепился за тот самый рисунок мотоцикла с маленькой улыбающейся тучкой. Он взял его, повертел в руках, а потом аккуратно, словно это было величайшее сокровище, положил в ящик стола и задвинул его.

Он знал, что не сможет больше сидеть здесь. Бездействие убивало его. Он натянул свой свитер, провел рукой по растрепанным фиолетовым волосам и решительно направился к двери. Ему было плевать на остальных. Он сам его найдет. Он обойдет каждый дом, заглянет в каждый подъезд. Он перевернет этот город, но найдет его.

Он распахнул дверь своей комнаты и замер на пороге. Внизу, в прихожей, раздался тихий щелчок замка.

Все в гостиной замерли. Феликс вскинул голову, его заплаканные глаза расширились от надежды. Куромаку застыл с планшетом в руке. Вару обернулся так резко, что чуть не упал.

Входная дверь медленно открылась.

На пороге стоял Зонтик. Живой. Невредимый. Немного растрепанный, с раскрасневшимися от мороза щеками. Он выглядел… по-другому. В его взгляде не было привычного страха или растерянности. Было что-то новое. Спокойствие. И еще что-то, чего никто из них не мог понять.

Первым опомнился Феликс.

– Зонтик! – его крик, полный облегчения и радости, был похож на всхлип. Он сорвался с дивана и, спотыкаясь, бросился к валету, сжимая его в объятиях так крепко, что у того захрустели кости. – Миленький! Ты нашелся! Где ты был? Мы так волновались! Я думал, я с ума сойду!

Зонтик, ошеломленный таким бурным приемом, неуверенно похлопал Феликса по спине.

– Феликс, все хорошо, я в порядке…

– В порядке?! – к ним подошел Куромаку, его лицо было суровым, но в глубине глаз плескалось нескрываемое облегчение. – Валет Треф, я требую полного и исчерпывающего отчета о твоем местонахождении в период с 18:47 вчерашнего дня до настоящего момента. Где ты был? Почему не выходил на связь?

– Эй, тряпка, ты где пропадал? – раздался нарочито-безразличный голос Вару. Он стоял, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в руках. – Нашел себе новую лужу, чтобы в ней поплакать?

Зонтик посмотрел на них всех – на рыдающего Феликса, на строгого Куромаку, на язвительного Вару, на озабоченного Ромео и любопытного Габриэля. И почувствовал, как тепло, подаренное ему Хейзел, начинает понемногу уступать место привычной тревоге. Он не мог рассказать им правду. Они бы не поняли. Засмеяли бы.

– Я… я заблудился, – начал он, подбирая слова. – А потом началась метель. И у меня не было ключей.

– Мы это знаем! – нетерпеливо перебил Куромаку. – Дальше!

– Меня… меня пустила к себе одна… одна женщина, – соврал он, решив, что так будет проще. Рассказывать о девушке, почти ровеснице, было бы слишком сложно. – Она увидела, что я замерзаю у подъезда, и предложила переждать непогоду у нее. Она была очень добрая.

– Женщина? – тут же оживился Ромео. – О, какая благородная дама! Я всегда верил в доброту прекрасного пола! Она была красива? Одинока? Возможно, она оставила свой номер телефона?

– Ромео! – шикнул на него Феликс.

Зонтик густо покраснел, вспомнив совсем не «женщину», а Хейзел и ее поцелуй в щеку.

– Нет… я не знаю… я просто переночевал, а утром пришел домой.

Вроде бы все было логично. Все вздохнули с облегчением. Напряжение, висевшее в воздухе, начало рассеиваться. Все, кроме одного человека.

Пик стоял на верхней ступеньке лестницы, невидимый для тех, кто был внизу. Он слышал все. Каждое слово. Он видел Зонтика – живого, здорового, с этим странным, новым блеском в глазах. Облегчение, обрушившееся на него, было таким мощным, что у него на мгновение подогнулись колени. Он хотел развернуться и молча уйти к себе, запереться и переварить это чувство. Но он не мог.

Он медленно спустился вниз.

Его появление заставило всех замолчать. Он прошел мимо толпы клонов, не удостоив никого взглядом, и остановился прямо перед Зонтиком. Феликс инстинктивно отступил на шаг.

Пик молча смотрел на своего валета. Сверху вниз. Его лицо, как всегда, было непроницаемой маской. Но его глаза… Зонтик вздрогнул, встретившись с ним взглядом. В аметистовой глубине не было привычного гнева или презрения. Там бушевала буря. Смесь облегчения, ярости, какой-то дикой, непонятной боли и еще чего-то, чему Зонтик не мог подобрать названия.

– Нашёлся, – голос Пика был хриплым и тихим, но в нем звенел металл.

Он протянул руку и сделал то, чего не делал никогда раньше. Он не оттолкнул, не ударил. Он коснулся пальцами голубого шарфа Зонтика, чуть сжал его, словно проверяя, настоящий ли он. Его взгляд скользнул по лицу валета, задержался на раскрасневшейся щеке – той самой, которую поцеловала Хейзел. И в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то темное, похожее на ревность.

– Больше. Так. Не делай, – процедил он каждое слово отдельно, глядя прямо в глаза Зонтику.

Это не было ни просьбой, ни угрозой. Это был приказ, идущий из самой глубины его истерзанной души.

А потом он так же резко отпустил шарф, развернулся и, не сказав больше ни слова, чеканя шаг, направился обратно наверх, в свою темную крепость одиночества.

Зонтик остался стоять посреди прихожей, оглушенный. Он смотрел вслед своему королю, и тепло от поцелуя Хейзел на его щеке вдруг показалось не таким уж и горячим по сравнению с обжигающим холодом, который он только что увидел в глазах Пика.

Утро нового цвета, начавшееся в ванильных тонах, грозило закончиться оттенками грозовой тучи. И Зонтик впервые понял, что тихая гавань, которую он нашел, может оказаться прямо в эпицентре новой, еще более страшной бури.