Сердце требует любви
Трещины в панцире
Тишина больничной палаты была густой, стерильной и почти осязаемой. Она пахла антисептиком и крахмальным бельем, и в ней тонули все звуки внешнего мира: далекий вой сирены, приглушенные шаги в коридоре, тиканье настенных часов. Для Зонтика эта тишина была спасением. Она была полной противоположностью тому оглушающему, полному безумия шуму, который все еще звенел у него в ушах – треску выбиваемой двери, яростному рычанию Пика, глухому стуку тела Хейзел о стену.
Он лежал, глядя в белый потолок, и чувствовал, как его собственное тело, его сознание, медленно собирает себя по осколкам. Каждый вдох был маленькой победой над паникой. Каждое прикосновение теплой руки Хейзел, лежащей поверх его ладони, было якорем, удерживающим его в этой новой, хрупкой реальности.
– Как ты? – ее голос был тихим, немного хриплым, но ровным.
Зонтик повернул голову. Синяк под ее глазом стал темнее, но взгляд был ясным и спокойным. В нем не было ни капли жалости к себе, только безграничная забота о нем. И от этого на Зонтика накатывала волна вины, такая сильная, что перехватывало дыхание.
– Нормально, – прошептал он. – А ты? Голова… болит?
– Уже почти нет, – она слабо улыбнулась. – Врачи сказали, я родилась в рубашке. И с очень крепкой головой. А вот брат мой, кажется, поседел лет на десять. Он звонил полчаса назад, сказал, что приедет вечером, привезет нам нормальной еды. Больничная каша – это отдельный вид пыток.
Зонтик попытался улыбнуться в ответ, но уголки губ его не слушались. Он думал о ее брате, Кирилле. Огромном, спокойном мужчине, который одним своим появлением остановил этот кошмар. Он спас их. Совершенно чужой человек спас его от того, кого он когда-то считал своим… королем. Эта мысль была такой дикой, такой неправильной в своей сути, что мозг отказывался ее принимать.
– Хейзел… – начал он, и голос снова задрожал. – Если бы не ты… если бы я не пришел к тебе…
– Тшш, – она легонько сжала его пальцы. – Мы уже говорили об этом. Если бы да кабы – это путь в никуда. Есть только то, что есть сейчас. А сейчас мы здесь. В безопасности. И это главное.
«В безопасности», – повторил он про себя. Слово казалось незнакомым, почти чужим. Он всю жизнь жил в состоянии тревоги, но даже в самые худшие моменты, после самых злых шуток Вару, он никогда не чувствовал такого животного, первобытного ужаса, как вчера. В объятиях Пика.
От воспоминания о холодных, властных руках под его свитером, о горячем, безумном шепоте в самое ухо, его тело снова пробила дрожь. Он зажмурился.
– Он… он больше не придет? – спросил он, боясь услышать ответ.
– Не придет, – твердо сказала Хейзел. – Кирилл позаботился об этом. Его выпустили под подписку о невыезде до суда, но с судебным предписанием. Ему запрещено приближаться ко мне и к тебе ближе, чем на сто метров. За нарушение – немедленный арест. Так что да, Зонтик. Мы в безопасности.
Сто метров. Всего сто метров отделяли его от безумия. Казалось, это так мало. Но в то же время – это была целая вселенная. Непреодолимая стена, возведенная законом. Впервые в жизни его защищал не кто-то из клонов, не хрупкая доброта Феликса, а что-то большое, системное и безличное. И это давало странное, извращенное чувство покоя.
Он снова открыл глаза и посмотрел на Хейзел. Она была его настоящим щитом. Его последним бастионом. И этот бастион выстоял, хоть и получил повреждения.
– Спасибо, – прошептал он.
– Перестань, – мягко улыбнулась она. – Лучше подумай, что ты хочешь на ужин. Брат обещал исполнить любой каприз.
Они помолчали. Тишина снова стала уютной, исцеляющей. Зонтик почти задремал, убаюканный этим спокойствием, как вдруг тишину нарушил шум в коридоре. Не обычный больничный шум, а какой-то… многоголосый, взбудораженный, полный знакомых интонаций. Дверь в их палату распахнулась без стука, и на пороге возникла пестрая, встревоженная толпа.
Все они были здесь.
Первым, как желтая комета, в палату ворвался Феликс. Его лицо было бледным, глаза красными и опухшими, а обычно сияющая улыбка сменилась гримасой ужаса и облегчения.
– Зонтик! Миленький! – его голос сорвался на всхлип. Он подлетел к койке и вцепился в руку Зонтика, боясь, что тот – мираж. – Ты в порядке? Боже, мы так переживали! Нам позвонили из полиции, сказали… сказали, что было нападение… что ты в больнице… Я думал, я умру!
Следом за ним в палату вошел Куромаку. Он выглядел так, будто не спал трое суток. Его обычно идеально уложенные волосы были в беспорядке, галстук съехал набок, а в руках он сжимал планшет с такой силой, что костяшки побелели.
– Валет Треф, – его голос был напряженным и сухим. – Каково твое физическое и психологическое состояние? Врачи предоставили нам лишь общую информацию. Я требую полного отчета.
– О, мой несчастный, хрупкий цветок! Брошенный в терновый венец жестокости! – патетически воскликнул Ромео, входя следом. Он картинно прижал руку к сердцу, но в его глазах плескалась неподдельная тревога. – Видеть тебя в этих казенных стенах – удар кинжалом в мое любвеобильное сердце!
– А почему стены белые? – раздался голос Габриэля, который с любопытством заглядывал через плечо Данте. – А что это за трубочка у тебя в руке? А тебе больно? А почему та девушка с синяком? Ее тоже обидели? Кто ее обидел? Пик?
– Шум толпы заглушает голос истины, что шепчет внутри, – философски изрек Данте, оглядывая палату спокойным, но внимательным взглядом.
Зонтик был ошеломлен. Он смотрел на них всех – на рыдающего Феликса, на взвинченного Куромаку, на театрального Ромео, на любопытного Габриэля – и чувствовал, как стены его безопасного кокона начинают трещать. Они принесли с собой свой мир. Шумный, хаотичный, полный эмоций, которые он не знал, как переварить.
И только один из них молчал.
Вару стоял у дверного косяка, в самом конце этой цветастой процессии, и казался чужеродным элементом. Он не ворвался, не закричал, не начал язвить. Он просто стоял, засунув руки в карманы своей зеленой толстовки. Его вечные спиральные очки были сдвинуты на лоб, открывая глаза. Усталые, покрасневшие, с темными кругами. Он смотрел не на Зонтика. Он смотрел куда-то в пол, словно самое интересное в этой комнате – узор на линолеуме. Он выглядел… потерянным.
Зонтик осторожно высвободил руку из хватки Феликса.
– Все… все нормально, – сказал он, обращаясь ко всем сразу. Его голос был слаб, но его услышали. – Я в порядке. И Хейзел тоже.
Все взгляды тут же обратились на девушку. Хейзел, немного смутившись от такого внимания, вежливо кивнула.
– Со мной все хорошо, спасибо. Легкое сотрясение.
– Мы так виноваты, милая леди! – тут же подскочил к ней Ромео. – Оставить двух невинных агнцев на растерзание этому… этому чудовищу! Мое рыцарское сердце обливается кровью!
– Статистически, вероятность подобного исхода была ничтожно мала, но она существовала! – перебил его Куромаку, яростно тыча пальцем в свой планшет. – Я должен был предвидеть эскалацию его девиантного поведения! Это мой просчет!
– Да причем тут твои расчеты! – не выдержал Феликс. – Мы все виноваты! Мы должны были быть рядом!
Их спор, их самобичевание, их шум заполнили палату, вытесняя спасительную тишину. Зонтик почувствовал, как начинает болеть голова. Он хотел попросить их говорить потише, но не мог. Он просто смотрел на Вару, который все так же неподвижно стоял у двери, словно отделенный от них всех невидимой стеной.
И вдруг Вару поднял голову. Их взгляды встретились. В его зеленых глазах не было привычной насмешки. В них была пустота. И что-то еще, глубоко на дне. Что-то похожее на боль.
Он медленно, словно против своей воли, сделал шаг вперед. Потом еще один. Он прошел мимо спорящих клонов, которые даже не заметили его движения, и остановился у изножья кровати Зонтика.
В палате повисла тишина. Даже Феликс и Куромаку замолчали, удивленно глядя на него. Вару молчал. Он просто смотрел на Зонтика, потом перевел взгляд на Хейзел, на ее синяк, потом снова на Зонтика, на капельницу в его руке. Его губы сжались в тонкую, белую линию.
– Прости, – сказал он.
Слово прозвучало тихо, хрипло, но в наступившей тишине оно прозвенело, как удар колокола.
Зонтик моргнул. Ему показалось, что он ослышался.
– Что? – переспросил он шепотом.
Вару сглотнул. Его кадык дернулся.
– Прости, – повторил он, и его голос дрогнул. – Я… я идиот. Я не должен был… тогда. В парке. Оставлять тебя одного. Если бы я… если бы я тогда не ушел… ничего бы этого не было. Это все… это все из-за меня. Я ужасно виноват перед тобой, я…
Он не договорил. Его лицо исказилось. Он быстро отвернулся, пытаясь скрыть это, но было поздно. Его плечи затряслись в беззвучных, судорожных рыданиях. Он зажал рот рукой, но сдавленный, отчаянный всхлип все равно вырвался наружу. Вару, великий и ужасный шутник, мастер колкостей и король сарказма, стоял посреди больничной палаты и плакал. Не театрально, не картинно, как это мог бы сделать Ромео. А по-настоящему. Горько, стыдно, до скрежета зубов.
В палате воцарилось гробовое молчание. Все клоны замерли, глядя на это немыслимое зрелище с разинутыми ртами. Феликс прижал руки к губам, его глаза наполнились слезами сочувствия. Куромаку уронил планшет.
А Зонтик… Зонтик был поражен больше всех. Шок был таким сильным, что на мгновение вытеснил и страх, и боль, и вину. Он смотрел на эту трясущуюся зеленую макушку, на сжатые кулаки, на отчаянные попытки подавить рыдания, и чувствовал не злорадство, не удовлетворение. Он чувствовал… жалость. И что-то еще. Что-то похожее на понимание.
Он медленно, превозмогая слабость, сел на кровати.
– Вару…
Тот вздрогнул, но не обернулся.
Зонтик протянул к нему руку. Он сделал то, чего никогда бы не осмелился сделать раньше. Он сделал то, чего требовала его душа, очищенная страхом и болью. Он откинул одеяло, свесил ноги с кровати и, шатаясь, сделал шаг к Вару.
Он подошел к нему и осторожно, почти невесомо, обнял его со спины.
Вару замер, напрягшись всем телом, как натянутая струна. А потом его сопротивление сломалось. Он резко развернулся в кольце рук Зонтика и уткнулся лицом ему в плечо. Его тело сотрясалось от рыданий, которые он больше не сдерживал. Он вцепился в больничную пижаму Зонтика, как утопающий в спасательный круг, и плакал, как маленький, напуганный ребенок, который натворил что-то ужасное и непоправимое.
– Ничего страшного, Вару, – тихо сказал Зонтик, гладя его по растрепанным зеленым волосам. Его собственный голос звучал удивительно ровно и спокойно. – Каждый совершает ошибки. Я тебя простил.
Вару что-то неразборчиво пробормотал ему в плечо, его голос был глухим от слез.
– Спасибо, – наконец выдавил он, всхлипывая. – Ты… ты очень добрый… спасибо.
Они стояли так, наверное, целую минуту. Два самых, казалось бы, несовместимых клона, в центре ошеломленной вселенной своих братьев. Жертва, утешающая своего мучителя. Это было неправильно. Это было нелогично. Но в этот момент это было единственно верным решением.
Наконец Вару медленно отстранился. Он вытер лицо рукавом толстовки, все еще не поднимая глаз. Его лицо было красным, опухшим, жалким.
– Когда выздоровеешь, – пробормотал он, шмыгая носом, – мы тебя домой заберем и…
Он замолчал и обернулся, посмотрев на Хейзел, которая все это время молча наблюдала за ними с нескрываемым изумлением. Вару на секунду смутился, но потом решительно шагнул к ней.
– И… ты тоже можешь с нами пойти, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Раз тебе так нравится Зонтик. И… и прости. За то, что из-за меня… тебе тоже досталось.
Хейзел смотрела на этого нескладного, заплаканного парня, и ее губ коснулась легкая, понимающая улыбка. Она увидела не злого шутника. Она увидела кающегося грешника, который отчаянно пытался загладить свою вину. Ее щеки чуть покраснели от его прямолинейного «нравится Зонтик».
– Спасибо, – тихо сказала она. – Я буду рада.
***
Прошла неделя.
Неделя, пахнущая лекарствами, ромашковым чаем и надеждой. Неделя тихих разговоров, совместного просмотра мультфильмов на маленьком экране ноутбука Хейзел и неловких, но искренних визитов клонов.
Зонтика и Хейзел выписали в один день. За ними приехали все. На этот раз обошлось без драмы. Куромаку методично проверил все выписки и рекомендации врачей. Феликс принес им обоим по огромному букету ромашек. Ромео галантно помог Хейзел донести ее небольшую сумку. Даже Вару вел себя на удивление тихо, держась чуть поодаль, но не исчезая.
Возвращение домой было странным. Когда машина подъехала к их дому, у Зонтика на мгновение перехватило дыхание. Он боялся. Боялся снова переступить этот порог, боялся, что все вернется на круги своя.
– Все будет хорошо, – шепнула ему Хейзел, сидевшая рядом, и взяла его за руку.
Он кивнул и сделал глубокий вдох.
Дом встретил их непривычной чистотой и тишиной. В гостиной пахло выпечкой, а не химикатами Вару. На диване лежали новые, мягкие подушки. Казалось, клоны изо всех сил старались сделать это место другим. Безопасным.
Для Хейзел выделили гостевую комнату, которую Феликс и Ромео за пару дней превратили в уютное гнездышко, перетащив туда кресло, торшер и даже повесив на стены пару нейтральных пейзажей.
Жизнь потекла по-новому. Изменения были неявными, но ощутимыми.
Куромаку, вместо того чтобы читать Зонтику лекции о нарушении режима, каждый вечер молча ставил на стол рядом с его кроватью кружку с успокаивающим травяным чаем и таблетку, прописанную врачом.
Феликс окружил его и Хейзел такой гиперопекой, что от нее иногда хотелось спрятаться, но в этой заботе не было ничего удушающего, только искренняя любовь.
Ромео вел себя с Хейзел с преувеличенной, но на удивление уважительной галантностью, не позволяя себе ни одной из своих обычных сальных шуточек. Он обращался с ней как с дамой сердца своего лучшего друга, а не как с очередным объектом для флирта.
Но больше всего изменился Вару. Он все еще язвил и подкалывал остальных, но его шутки потеряли свою злую, ранящую остроту. По отношению к Зонтику он и вовсе вел себя иначе. Он избегал его взгляда, старался не оставаться с ним наедине, но Зонтик постоянно замечал на себе его быстрые, виноватые взгляды. Однажды, когда Зонтик сидел в гостиной и рисовал, Вару, проходя мимо, не подставил подножку и не съязвил, а лишь коротко кивнул и быстро скрылся на кухне, вернувшись через минуту с тарелкой печенья, которую молча поставил на стол рядом с Зонтиком.
А Пик… Пика не было. Его комната на втором этаже стояла пустая и тихая. Его мотоцикл исчез из гаража. Никто не знал, где он. После того, как его выпустили из участка, он просто исчез. Не пришел домой, не позвонил. И эта неизвестность была единственным темным облачком на горизонте новой, спокойной жизни. Но Зонтик старался не думать об этом. Присутствие Хейзел, ее спокойная уверенность, ее тепло, отгоняли плохие мысли.
В один из вечеров Зонтик сидел у себя в комнате. Хейзел притащила сюда свой мольберт, и теперь они часто рисовали вместе, каждый свое, в уютной тишине, нарушаемой лишь шуршанием карандашей по бумаге. Зонтик дорисовывал свое облачко. Оно наконец-то улыбалось.
– Знаешь, – вдруг сказала Хейзел, не отрываясь от своего холста. – Мне здесь нравится.
Зонтик поднял на нее глаза.
– Правда? – он боялся, что ей будет тяжело в этом сумасшедшем доме.
– Правда, – кивнула она. – У вас тут, конечно, дурдом. Но… он какой-то… живой. Вы все очень разные, но вы… семья. Немного поломанная, но семья. И вы пытаетесь починить друг друга. Это… это очень ценно.
Зонтик посмотрел на свой рисунок, потом на Хейзел, на ее сосредоточенное лицо, освещенное лампой. И он понял, что она права. Они были семьей. И теперь в этой семье появился новый, светлый элемент. Тот, который, возможно, поможет им всем окончательно склеить трещины в своих панцирях.
Он улыбнулся.
И впервые за долгое, долгое время, в доме номер восемь по улице Карточных Королей воцарилась тишина. Не гнетущая и напряженная, а спокойная. Исцеляющая.