Сердце требует любви
Последний бастион
Утро пахло оладьями и кленовым сиропом.
Зонтик проснулся не от будильника и не от очередного крика Вару, а от солнечного луча, настойчиво щекотавшего его щеку. Он медленно открыл глаза, и на мгновение растерялся, не узнавая комнату. Светлые стены, мольберт у окна, мягкий свет… А потом память вернулась теплой, обволакивающей волной, и он улыбнулся. Робко, почти незаметно, но по-настоящему.
Он был в квартире Хейзел. В его тихой гавани.
Он осторожно сел на диване, который уже стал почти родным. Вчерашний вечер прошел как в тумане. После его сбивчивого, полного ужаса рассказа, Хейзел не стала задавать лишних вопросов. Она просто была рядом. Они вместе посмотрели какой-то старый, добрый мультфильм, укрывшись одним пледом, и Зонтик, сам того не заметив, уснул прямо на ее плече, убаюканный ее спокойным дыханием и тихим бормотанием телевизора.
Из кухни доносились тихие шаги и шкворчание. Зонтик натянул свой свитер, который Хейзел вчера заботливо постирала и высушила, и на цыпочках пошел на запах.
Хейзел стояла у плиты, сосредоточенно переворачивая на сковородке золотистый кружок оладушка. Она была в той же смешной пижаме с лисичками, ее волосы были собраны в небрежный хвост, и в утреннем свете она казалась такой домашней, такой настоящей, что у Зонтика сладко защемило сердце.
– Доброе утро, – тихо сказал он, боясь ее напугать.
Она обернулась и ее лицо озарила теплая, сонная улыбка.
– Доброе. А я уж думала, ты решил проспать всю жизнь. Садись, сейчас будет готово.
Они завтракали за маленьким кухонным столом, залитым солнцем. Зонтик с аппетитом уплетал оладьи, щедро поливая их сиропом, и с удивлением осознавал, что ему не страшно. Не страшно есть, не страшно говорить, не страшно просто быть. Здесь не нужно было ждать подвоха, не нужно было вжимать голову в плечи, ожидая очередной колкости или ледяного взгляда.
– Я вчера нашла свои старые карандаши, – сказала Хейзел, отпивая кофе. – Подумала, может, ты захочешь порисовать? У меня есть хороший альбом для эскизов.
Глаза Зонтика загорелись.
– Правда? Я… я бы очень хотел. Если можно.
– Конечно, можно! – рассмеялась она. – У меня даже спрашивать не нужно.
После завтрака они переместились в гостиную. Хейзел принесла большой альбом и коробку с профессиональными карандашами. Зонтик с благоговением взял их в руки. Они были тяжелыми, гладкими, совсем не такими, как его старые, огрызки, которые он прятал у себя в тумбочке.
Он сел на пол, прислонившись спиной к дивану, и открыл чистый лист. Обычно ему требовалось много времени, чтобы решиться начать. Он боялся испортить бумагу, боялся, что ничего не получится. Но сейчас его рука двигалась сама. Уверенно, легко. Он начал рисовать облачко. То самое, из его мечты. Доброе, немного грустное, с большими, доверчивыми глазами.
Хейзел села в кресло напротив с книгой, но Зонтик чувствовал, что она нет-нет да и поглядывает на него. Но этот взгляд не смущал. Он был поддерживающим, теплым.
– Знаешь, – вдруг сказал он, не отрываясь от рисунка. – Я всегда боялся кому-то об этом рассказывать. Про мультфильм. Думал, все скажут, что это глупости. Что это по-детски.
– Нет ничего глупого в том, чтобы создавать миры, – тихо ответила Хейзел, откладывая книгу. – Особенно, если твой собственный мир не всегда бывает добрым. Это не побег, Зонтик. Это… создание альтернативы. Это очень смело.
Зонтик поднял на нее глаза. Впервые кто-то назвал его смелым. Ему захотелось плакать от переполнявших его чувств, но он лишь сильнее сжал карандаш.
– Спасибо, – прошептал он.
– У моего старшего брата есть друг, он работает в анимационной студии, – как бы между прочим добавила она. – Может, когда ты закончишь свои эскизы…
Зонтик замер. Перспектива, которая открывалась перед ним, была такой ошеломительной, такой невероятной, что у него перехватило дыхание. Показать свои рисунки настоящему аниматору? Это казалось чем-то из области фантастики.
– Я… я не знаю, – пролепетал он. – Они же… они не очень хорошие.
– Они чудесные, – твердо сказала Хейзел. – И ты это знаешь.
Они проговорили так, наверное, около часа. О рисунках, о книгах, о ее брате Кирилле, который был программистом и жил на другом конце города. Зонтик впервые в жизни чувствовал себя не просто терпимым, а интересным. Его слушали, его мнением дорожили, его мечты поддерживали. Он начал верить, что, возможно, все действительно может быть по-другому. Что он сможет выбраться из своей раковины. Что он сможет…
Внезапный, оглушительный грохот в дверь заставил их обоих подпрыгнуть.
Это был не стук. Это был удар. Мощный, яростный, такой, что, казалось, стены квартиры содрогнулись. Потом еще один. И еще. Кто-то ломился в дверь, не стучал, а именно выбивал ее, вкладывая в каждый удар всю свою ненависть.
Зонтик замер. Кровь отхлынула от его лица, альбом выпал из ослабевших рук. Он знал этот ритм. Ритм слепой, неудержимой ярости. Он знал, кто стоит за дверью. Ледяные тиски животного ужаса, от которых он почти отвык за эти сутки, снова сжали его сердце.
– Кто это? – Хейзел вскочила на ноги, ее лицо было бледным, но решительным.
– Не открывай, – прошептал Зонтик, его голос сорвался. – Пожалуйста, не открывай.
– Полиция? Соседи? – она двинулась в коридор.
– Нет… – он не мог выговорить его имя. Оно застряло в горле колючим комком.
Грохот прекратился. Наступила звенящая, угрожающая тишина. А потом раздался голос. Низкий, хриплый, искаженный яростью, но до боли знакомый.
– Я знаю, что он там. Открывай, или я выломаю эту дверь к чертовой матери.
Хейзел замерла. Она посмотрела на оцепеневшего от ужаса Зонтика, и в ее глазах мелькнуло понимание, а затем – холодная, яростная решимость. Она молча подошла к двери.
– Что тебе нужно? Уходи, или я вызову полицию! – ее голос дрожал, но в нем звучала сталь.
– Мне нужен он, – рычание за дверью стало еще более угрожающим. – Отдай его мне.
– Уходи! Ты ему никто!
Хейзел сделала шаг назад от двери, нащупывая в кармане халата телефон. Но она не успела.
Замок не выдержал. С оглушительным треском и скрежетом металла дверь распахнулась внутрь, ударившись о стену.
На пороге стоял Пик.
Он был похож на дикого, загнанного зверя. Фиолетовые волосы всклокочены, под глазами залегли черные тени бессонной ночи. Его свитер был помят, а от всей его фигуры исходил запах озона, ночного холода и чистой, концентрированной ярости. Но страшнее всего были глаза. В них больше не было холодного расчета или хищного интереса. В них плескалось откровенное, неприкрытое безумие.
Он обвел квартиру диким взглядом, и его глаза остановились на Зонтике, сжавшемся на диване. На долю секунды на его лице отразилось что-то похожее на триумф. Он нашел.
Он сделал шаг внутрь.
– Нет! – Хейзел встала у него на пути, раскинув руки, как живой щит. – Я сказала, убирайся!
Пик даже не посмотрел на нее. Его взгляд был прикован к Зонтику.
– Не мешай, – процедил он сквозь зубы.
– Я не позволю тебе его тронуть! – выкрикнула Хейзел.
Это было ошибкой. Ее выкрик, ее неповиновение, ее присутствие между ним и его… добычей, окончательно сорвало последнюю пломбу с его ярости.
– Я сказал, не мешай, – прорычал он.
Его движение было резким, молниеносным и полным звериной силы. Он не ударил ее. Он просто отшвырнул ее в сторону, как надоедливую тряпичную куклу.
Хейзел не успела даже вскрикнуть. Она пролетела пару метров и с глухим, тошнотворным стуком ударилась головой о выступ стены в коридоре. Ее тело обмякло и безвольно сползло на пол.
Мир для Зонтика сузился до этой неподвижной фигуры на полу и темного силуэта, надвигающегося на него. Он хотел закричать, но из горла вырвался лишь тихий, сдавленный хрип. Он вжался в спинку дивана, пытаясь слиться с ней, исчезнуть, раствориться.
Но от Пика нельзя было спрятаться.
Он подошел вплотную. От него пахло холодом и безумием. Он навис над Зонтиком, загораживая собой весь свет.
– Наигрался в прятки? – его голос был обманчиво тихим, но от этого еще более страшным.
Зонтик затряс головой, слезы хлынули из глаз, смешиваясь с ужасом.
Пик схватил его за шкирку, как котенка, и одним рывком поднял на ноги. Сила в его руках была нечеловеческой. Он впечатал Зонтика в стену рядом с диваном, так сильно, что тот ударился затылком и в глазах у него потемнело. Одна рука Пика легла ему на горло, не душа, но жестко фиксируя, не давая пошевелиться. Вторая вжалась в стену рядом с его головой, отрезая все пути к отступлению.
Он был в ловушке.
– Ты мой, – прошептал Пик ему прямо в лицо, его дыхание было горячим и прерывистым. – Слышишь? Только мой. Никакая посторонняя сука не будет прятать тебя от меня. Никто не будет касаться тебя. Никто не будет смотреть на тебя. Только я.
Зонтик задыхался от ужаса. Его мозг отказывался воспринимать происходящее. Это был ночной кошмар, самый страшный из всех, что он когда-либо видел. Но боль в затылке и стальная хватка на горле были слишком реальными.
– Я научу тебя, – продолжал шептать Пик, его глаза горели фиолетовым огнем. – Я научу тебя твоему месту. Ты принадлежишь мне. Твои слезы принадлежат мне. Твой страх принадлежит мне. Каждая твоя мысль… будет обо мне.
И потом его руки начали двигаться.
Холодные, грубые пальцы скользнули вниз, под край его свитера. Они впились в мягкую кожу на животе, царапая, сжимая, заявляя права. Это прикосновение было осквернением. Оно было лишено всякой нежности, всякого тепла. Это была чистая, неприкрытая демонстрация власти.
Зонтик дернулся, пытаясь вырваться, но хватка на его горле стала только сильнее.
– Не-ет… пожалуйста… – прохрипел он.
– Молчи, – приказал Пик.
Его вторая рука тоже скользнула под свитер, блуждая по ребрам, по спине, грубо сминая кожу. Зонтик чувствовал себя грязным, униженным, сломанным. Животный ужас парализовал его. Он больше не мог бороться. Он просто стоял, вжатый в стену, и плакал, пока чужие, властные руки изучали его тело, как свою собственность.
Сознание начало меркнуть. Комната поплыла перед глазами, звуки стали глухими и далекими. Тело больше не слушалось. Он проваливался в спасительную, вязкую темноту, где не было боли, не было страха, не было этих ледяных пальцев под его свитером.
Последнее, что он услышал, прежде чем окончательно потерять связь с реальностью, был звук.
Громкий, отчетливый звук открывающейся двери. Кто-то вошел в квартиру.
А потом была только темнота.
***
Первым был запах. Резкий, химический запах антисептика, который щипал нос. Потом – свет. Яркий, белый, бьющий в глаза даже сквозь сомкнутые веки. Зонтик застонал и попытался пошевелиться, но все тело было свинцовым и болело. Особенно затылок.
Он медленно открыл глаза.
Белый потолок. Белые стены. Капельница, прикрепленная к его руке. Он был в больнице.
Паника подкатила к горлу, но тут же отступила. Он был не один. Рядом, на соседней койке, полусидя и обложившись подушками, лежала Хейзел. На ее лбу был аккуратный белый пластырь, а под глазом начинал цвести лиловый синяк, но она была в сознании. Она смотрела на него с бесконечной нежностью и облегчением.
– Хейзел… – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим.
– Тшш, все хорошо, – ее голос был хриплым, но ровным. – Все закончилось. Мы в безопасности.
Она протянула руку и коснулась его пальцев. Ее прикосновение было теплым, настоящим. Не кошмаром.
– Что… что случилось? – спросил он, с ужасом вспоминая последние мгновения в ее квартире. – Пик…
– Его здесь нет, – твердо сказала Хейзел. – И в ближайшее время не будет.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– Это был мой брат. Кирилл. Я вчера написала ему, что у меня гостит друг, у которого проблемы. Сказала, что немного волнуюсь. Он решил заехать утром, проведать, привезти продуктов. У него есть свой ключ от моей квартиры.
Зонтик слушал, затаив дыхание.
– Он вошел в самый последний момент, – продолжила Хейзел, ее взгляд потемнел от воспоминаний. – Он увидел… все. Увидел меня на полу и… тебя у стены.
Она сделала глубокий вдох.
– Я никогда не видела Кирилла таким. Он обычно очень спокойный, знаешь, такой типичный айтишник. Но в тот момент… Он просто молча подошел, схватил этого… этого твоего Пика за шиворот и отшвырнул от тебя, как мешок с мусором. Тот даже опомниться не успел. Кирилл выше его на голову и вдвое шире в плечах. Пик попытался что-то сказать, но брат просто прижал его к стене и сказал одну фразу: «Еще раз ее или его тронешь – я тебя в асфальт закатаю, ты меня понял?». Говорит, у того в глазах на секунду даже просветление наступило.
Зонтик представил эту картину и невольно содрогнулся.
– А потом ты потерял сознание. Кирилл тут же вызвал скорую для нас обоих. А следом – полицию.
При слове «полиция» Зонтик вздрогнул. Все стало слишком реальным. Это больше не была их внутренняя, клоновская разборка. Это вышло наружу. В настоящий мир, с настоящими законами и настоящими последствиями.
– Они его… арестовали? – прошептал он.
– Забрали в участок для дачи показаний, – кивнула Хейзел. – Взлом, нападение, нанесение телесных повреждений… Там целый букет. Кирилл дал показания. Я тоже, как только пришла в себя. Врачи сказали, у меня легкое сотрясение, ничего серьезного. С тобой сложнее – сильный ушиб головы и нервный срыв. Но ты будешь в порядке. Главное – ты жив. И ты в безопасности.
Она снова сжала его руку.
Зонтик смотрел на нее, на ее синяк, на пластырь на лбу – следы битвы, которую она приняла за него. И чувствовал не только благодарность. Он чувствовал вину.
– Прости, – прошептал он, и по щеке скатилась слеза. – Это все из-за меня.
– Никогда, – твердо сказала Хейзел, ее голос не допускал возражений. – Слышишь, Зонтик? Никогда так не говори. Ты ни в чем не виноват. Виноват только он. Агрессор. А мы с тобой – жертвы. И мы справимся. Вместе.
Она улыбнулась ему, и в этой улыбке, несмотря на боль и усталость, было столько силы, что Зонтику на мгновение показалось, что он тоже сможет. Сможет выжить. Сможет все преодолеть.
Он лежал на больничной койке, вдыхая стерильный запах чужого, но безопасного места. Последний бастион пал. Старый мир, с его привычными страхами, глупыми надеждами и тихими войнами, был разрушен до основания. И на его дымящихся руинах, в стерильной белизне больничной палаты, ему и этой смелой, прекрасной девушке с синяком под глазом предстояло научиться строить что-то новое. Что-то с самого начала. С чистого листа.