Сестра Исполнителя
Осадок сорок седьмого года
– Будешь? – повторил Накахара Чуя, встряхнув тяжелую бутылку темного стекла.
Горлышко, грубо срезанное охотничьим клинком, блестело острыми сколами. Внутри глухо плеснула густая, рубиново-черная жидкость, отдавая в сырой вечерний воздух ароматом переспелой вишни, дубовой бочки и старой пыли.
Цусима Асами опустила взгляд на протянутое стекло.
Ее единственный видящий левый глаз — цвета перезревшего граната — сощурился с привычным подозрением. Под черной кожаной повязкой, скрывавшей изуродованный правый глаз, тупо, лениво пульсировал затухающий нерв. В голове всё еще гудело после использования двух слотов «Шкатулки Пандоры», а разорванное и заново сшитое бедро ныло от долгого сидения на сырых досках пирса.
– Мне шестнадцать, Накахара, – сухо отозвалась она, не двигаясь с места.
– Мне тоже шестнадцать, если ты вдруг забыла, – фыркнул Чуя, садясь рядом прямо на просмоленные доски и свешивая ноги в начищенных туфлях над черной, маслянистой водой гавани. – И в этой дыре возраст измеряется не годами, а количеством свинца, который ты успела выплюнуть обратно в тех, кто в тебя целился. Так что не строй из себя невинную гимназистку. Тем более после того, как ты пять минут назад ювелирно разнесла подвес мостового крана вместе с моим напарником.
Асами едва заметно дернула уголком рта.
Она протянула правую руку — обнаженную, с тонкими, бледными пальцами, на которых въелась пороховая копоть, — и перехватила холодное стекло. Осторожно, помня о сколотом крае, поднесла бутылку к губам и сделала один короткий глоток.
Вкус ударил по рецепторам не так, как карри в закусочной у Оды — без взрыва и огня. Это было тяжелое, бархатное тепло. Терпкое, вяжущее язык, с привкусом сырой земли, табака и далекого европейского солнца, светившего над виноградниками в тот год, когда ни ее, ни Чуи еще не существовало даже в проекте. Вино обожгло саднившую трещину на нижней губе, покатилось вниз по пищеводу и мягко легло в желудок, притупляя подступающую после адреналинового шквала дурноту.
– Горькое, – вынесла вердикт Асами, возвращая бутылку.
– Это называется «выдержка», бестолочь, – хмыкнул Чуя, с явным удовольствием делая еще один солидный глоток. – Сложный букет. Хотя откуда тебе знать? В твоих трущобах, небось, праздником считалась дождевая вода без керосиновой пленки.
– В моих трущобах праздником считалось утро, в которое никто не пытался перерезать мне горло во сне, – ровно парировала она, уперев локти в колени. – А до этого в Киото дед наливал на семейных приемах только подогретое саке из белого риса. Гадость невероятная. Пахло спиртом и дешевым ритуальным клеем.
Чуя скосил на нее лазурный, острый глаз из-под полей шляпы.
Рыжие пряди трепал соленый морской бриз. Вечерняя Иокогама за их спинами зажигала тысячи огней: неоновые вывески торговых кварталов, желтые пятна окон портовых контор, прожекторы на стрелах доковых кранов. Но здесь, на дальнем пирсе заброшенного сектора Цуруми, царила почти осязаемая тишина. Вода мерно плескалась о сваи, убаюкивая, а запах гари от взорванного склада медленно растворялся в тумане.
– Твой дед был тем еще ублюдком, да? – негромко спросил он, крутя бутылку в ладонях.
– Весь наш род был сборищем породистых ублюдков, – ответила Асами без тени горечи, просто констатируя факт. – Они продавали одаренных детей военным лабораториям, торговали влиянием и гордились чистотой крови. Когда мать умерла, отец слетел с катушек, решив, что ее убила я своей способностью. Пришлось объяснить ему обратное. С помощью кухонного разделочного ножа.
Чуя слушал молча, не перебивая и не выражая фальшивого сочувствия. В Портовой Мафии у каждого первого за плечами лежал персональный могильник, набитый родственниками, предателями и бывшими друзьями. У него самого этот могильник звался организацией «Овцы» — кучка испуганных подростков, которых он защищал до последнего вздоха, пока они не вонзили ему в спину отравленный стилет из банального животного страха перед его силой.
– Семья — это дерьмо, – лаконично подытожил Накахара, глядя на темную линию горизонта, где залив сливался со свинцовым небом. – Пока ты им нужен как щит или цепной пес — тебе улыбаются. Как только видят, что ты можешь сорваться с поводка — готовят яд.
– Дазай сказал почти то же самое, – заметила Асами.
Чуя скрипнул зубами с такой силой, что хрустнули челюсти:
– Не смей сравнивать меня с этим забинтованным куском дерьма! Он не пес и не щит. Он паразит. Сидит внутри чужих голов, крутит чужими жизнями, как шестеренками, а потом скучает, когда механизм ломается от его же собственных пальцев.
– Я знаю, – девушка опустила пальцы левой руки в черной перчатке к поясу, где под тканью плаща висела кобура. – Он проверял меня на полигоне. Стравил с тем психованным сопляком... Акутагавой. Смотрел, сколько секунд я выдержу с открытым третьим слотом.
– И сколько выдержала?
– Четыре.
– И стоило оно того? – Чуя кивнул на ее черную повязку.
Асами машинально коснулась виска. Пальцы нащупали прохладный металл шпильки над правым ухом. Серебряная ветка сливы, розовый коралл со сколотым лепестком.
– Стоило, – тихо произнесла она. – Гендо сдох. Они больше не тронут ее могилу. Никогда.
Чуя посмотрел на шпильку, затем перевел взгляд на ее бледный профиль со старым белесым шрамом, рассекающим щеку.
– Значит, ты сделала то, что должна была. Остальное не имеет значения.
Он поднялся на ноги, отряхнув узкие брюки, и одним мощным движением запустил пустую бутылку из-под «Шато Петрюс» далеко в море. Темное стекло кувыркнулось в воздухе и бесшумно ушло на дно, оставив на воде лишь расходящиеся круги.
– Поехали, Мелкая. Если мы не появимся в штабе через сорок минут, Мори решит, что мы с тобой дезертировали, и пошлет «Черных ящериц» прочесывать каналы. А мне совершенно не хочется тратить патроны на старика Хироцу.
Асами медленно поднялась следом. Раненое бедро отозвалось глухим, но вполне терпимым уколом — углепластиковый бандаж, спрятанный под брюками, держал сустав надежно.
– Я не сяду в твою машину, Чуя, – твердо заявила она, глядя снизу вверх в его лазурные глаза. – Твоя гравитация выворачивает мои внутренности наизнанку быстрее, чем перегрузка способности.
– Да брось! – возмутился Накахара, поправляя шляпу. – Я вел аккуратно! Ни одного столба не задел!
– Ты вошел в поворот на ста сорока километрах в час под углом сорок пять градусов к асфальту! – в голосе девушки впервые за вечер прорезалась ядовитая вспыльчивость. – У меня желчь до сих пор стоит в глотке! Я пойду на станцию пригородной ветки. Поезд не летает боком.
Чуя закатил глаза, шумно выдохнув сквозь зубы:
– Ладно, черт с тобой, упрямая девка. Трясись в своем вагоне. Но если опоздаешь на брифинг — я скажу боссу, что ты заблудилась в трех соснах из-за своего отсутствующего глаза!
– Попробуй, – оскалилась она в ответ. – И завтра в твоем бензобаке снова окажется рафинад. Только на этот раз я лично добавлю туда немного азотной кислоты для лучшей детонации.
На лице Чуи на мгновение застыло искреннее потрясение, сменившееся громким, раскатистым хохотом.
– А ты мне нравишься, Цусима! – крикнул он, разворачиваясь на каблуках и шагая к своему красному «Лотусу». – У тебя зубы длиннее, чем у твоего брата! До встречи в аду!
Алый спортивный автомобиль взревел мотором, сорвался с места и с глухим багровым сполохом гравитации скрылся за поворотом набережной, оставив после себя лишь запах жженой резины.
Асами осталась одна.
***
До центра города она добиралась почти час.
Ночной поезд пригородной линии полз сквозь припортовые промзоны медленно, мерно постукивая колесами на стыках рельсов. Вагон был почти пуст: пара спящих докеров в промасленных куртках, пожилая женщина с корзиной зелени и пьяный клерк, уткнувшийся лбом в запотевшее стекло.
Асами сидела в самом углу, прислонившись затылком к металлической обшивке.
Качка поезда была предсказуемой, продольной, механической. Ее не тошнило. Пальцы правой руки внутри кармана плаща безостановочно двигались, перебирая вслепую детали запасного магазина: пружина, подаватель, донце, пять патронов, девять миллиметров, латунь, медь, тяжелый свинец. Разборка. Сборка. Снова разборка.
Она адаптировалась.
Потеря половины зрения изменила саму структуру ее восприятия. Мир справа от нее больше не существовал визуально — он превратился в звуковую и тактильную карту. Шорох плаща соседа по вагону, глухой стук компрессора под полом, сквозняк из разбитой форточки, запах влажного угля.
«Шкатулка Пандоры» внутри ее сознания дремала, свернувшись тугой пружиной.
Она научилась не открывать ее без крайней нужды. Способность была паразитом: она требовала чужой энергии, но взамен брала налог плотью и нервами хозяйки. Два слота были ее безопасным потолком. Третий... третий был черной дырой, куда уходили зрение, рассудок и жизнь.
Поезд зашипел тормозами, останавливаясь на полустанке у старого квартала.
Асами вышла на пустую платформу. Холодный весенний воздух пах сыростью, водорослями и дождем, который собирался пойти снова.
Она посмотрела на часы на запястье. До полуночи, когда Дазай назначил сбор на южных складах, оставалось чуть больше двух часов. Времени было достаточно.
Ноги сами понесли ее по знакомому лабиринту узких, мокрых переулков.
Мимо заколоченных складов, мимо ржавых мусорных баков, мимо покосившихся заборов. Туда, где под низким жестяным козырьком мерцал тусклый фонарь, а рядом в подвальный проем уходила крутая каменная лестница с потертыми латунными перилами.
Бар «Lupin».
Асами замерла на верхней ступени.
Она бывала здесь всего пару раз — всегда украдкой, всегда после тяжелых зачисток, когда в ушах еще звенело от выстрелов, а запах пороха не смывался даже казенным мылом в душевых штаба. Ода Сакуноске говорил, что это нейтральная территория. Место, где мафия снимает пальто, прячет кобуры под стойку и превращается в обычных усталых людей.
Она поправила воротник темного плаща, проверила, плотно ли сидит черная повязка на лице, и толкнула тяжелую дубовую дверь.
Тихий звон медного колокольчика возвестил о ее приходе.
Внутри было тепло, полутемно и тихо. Воздух был напоен запахом дорогого бурбона, полированного дерева, трубочного табака и старой бумаги. Негромко играл старый американский джаз — саксофон выводил ленивую, меланхоличную мелодию, тонущую в мягком гуле лампового радиоприемника.
За длинной стойкой из темного лакированного ясеня стоял бармен — пожилой, седой мужчина с непроницаемым лицом философа, медленно протиравший хрустальный бокал льняной салфеткой.
А за стойкой сидели двое.
Ода Сакуноске, в своем неизменном песочном плаще, сидел на среднем табурете. Перед ним стоял низкий стакан с прозрачной водой и ледяным кубом, а рядом лежала раскрытая записная книжка в потертом кожаном переплете.
Справа от него расположился молодой человек в строгом костюме-тройке и круглых очках в тонкой золотой оправе. На стойке перед ним высилась стопка аккуратно подшитых папок с финансовой отчетностью, чашка черного кофе и крошечная тарелка с солеными крекерами.
– Добрый вечер, – негромко произнес Ода, не оборачиваясь. Он узнал ее шаги — тяжелые, чуть неравномерные из-за фиксирующего бандажа на правом бедре.
Асами спустилась по ступеням, ступая бесшумно, и подошла к стойке.
Человек в очках мгновенно оторвался от документов, подняв на нее внимательный, сканирующий взгляд сквозь толстые линзы.
– Цусима Асами, – констатировал он сухим, размеренным голосом казенного чиновника. – Шестнадцать лет. Специальный резерв силового реагирования при исполнительном комитете. Официально числится погибшей в архивах префектуры Киото три недели назад. Неофициально — ликвидатор группы «Тени Павловнии» и участник сегодняшнего инцидента в четвертом сухом доке Цуруми, в результате которого ущерб портовой инфраструктуре составил сорок два миллиона иен.
Асами села на свободный табурет слева от Оды, бросив на незнакомца тяжелый взгляд единственного пурпурного глаза:
– А ты, надо полагать, тот самый счетовод, который переводит оторванные конечности в налоговые вычеты?
Ода едва заметно усмехнулся в воротник плаща:
– Асами, познакомься. Это Сакагучи Анго. Наш специалист по сбору информации и главный аудитор теневых счетов. Анго, это Асами. Кузина Дазая.
– Я в курсе ее генеалогии, – Анго поправил очки средним пальцем, в его взгляде не было страха, лишь бесконечная, хроническая усталость человека, который не спал четверо суток. – И в курсе разрушений, которые сопровождают любое совместное перемещение Накахары-куна и родственников Осаму. Сорок два миллиона иен, Цусима-сан. Мне придется списать эту сумму на коррозию металла и штормовое предупреждение.
– Спиши на Дазая, – холодно предложила девушка, кладя руки на стойку. – Это он приказал штурмовать склад ради бутылки вина сорок седьмого года.
Анго замер. Его брови медленно поползли вверх:
– Бутылка «Шато Петрюс»? Та самая, из личной коллекции покойного босса «Железного панциря»?
– Она самая, – подтвердила Асами. – Была выпита наполовину, а остатки пущены на дно залива.
Анго тяжело, трагично вздохнул, снял очки, зажал переносицу пальцами и уткнулся лбом в свои финансовые отчеты:
– Боже правый... Я работаю в цирке. В вооруженном до зубов, кровавом, суицидальном цирке. Бармен, налейте мне виски. К черту кофе. Сегодня я официально признаю поражение перед хаосом.
Бармен молча кивнул, убрал чашку и поставил перед аудитором тяжелый стакан с янтарной жидкостью.
– Тебе что-нибудь налить? – спросил Ода, поворачивая голову к девушке.
– Томатный сок. И лед, – бросила Асами бармену.
Старик за стойкой понятливо скользнул взглядом по ее черной повязке, достал высокий стеклянный бокал, бросил туда три кубика льда и залил густым, алым соком.
Девушка обхватила холодное стекло обеими руками. Лед приятно остужал горящие ладони. Она сделала глоток — густая, соленая мякоть смыла остатки винного послевкусия и пороховой привкус с языка.
– Нога как? – тихо спросил Ода.
– Держит, – она пожала плечами. – Бандаж жесткий, связки не рвутся. Хирург Мори знает свое дело.
– А глаз?
– Правая сторона слепая. Контуры, тени, вспышки света. Стрелять приходится только по центральной оси.
Ода посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. В его серых глазах не было жалости — жалость в Мафии была оскорблением, смертным приговором. Там было понимание.
– Ты стала двигаться тише, – заметил он. – Когда ты пришла в закусочную в первый раз, от тебя исходил шум загнанного зверя. Ты сжимала кулаки так, будто каждую секунду ждала удара в затылок. Сейчас ты спокойна.
– Я просто устала бояться, – Асами повертела бокал в пальцах. Кубики льда тихо звякнули о стекло. – Бояться деда, бояться мертвецов, бояться собственного мозга. Страх отнимает слишком много времени. На разборку пистолета требуется четыре секунды. Если я потрачу одну из них на панику — меня убьют. Простая арифметика.
Анго поднял голову от стакана с виски, внимательно вглядываясь в ее лицо:
– Удивительный фатализм для шестнадцати лет. Впрочем, семейная черта рода Цусима. Ваш кузен рассуждает примерно так же, только с добавлением маниакального желания досрочно прекратить биологическое существование.
– Осаму просто позер, – отрезала Асами. – Тот, кто действительно хочет сдохнуть, перерезает себе бедренную артерию в темном углу и никого об этом не предупреждает. А он устраивает из каждой своей царапины театральную постановку с оркестром и фейерверками.
Колокольчик над входной дверью не просто звякнул — он жалобно взвизгнул, ударившись о косяк.
По лестнице послышались тяжелые, шаркающие шаги, сопровождаемые громким, трагическим стоном.
– Какая черствость! Какое чудовищное бессердечие со стороны близких родственников! – разнесся по бару звонкий, надрывный голос. – Я ранен! Я истекаю кровью во имя величия организации! Мои бренные кости были вероломно сброшены с двадцатиметровой высоты под колеса судьбы, а здесь... здесь мои лучшие друзья и родная кровь пьют дешевый томатный сок и перемывают мне косточки!
На нижнюю площадку лестницы выбрался Осаму Дазай.
Выглядел он монументально.
Свежие белые бинты укутывали его шею до самого подбородка, правая рука висела на широкой черной косынке, под глазом красовался сочный фиолетовый синяк, а поверх распахнутого черного пальто были намотаны метры марли, придающие ему сходство с древнеегипетской мумией, сбежавшей из музея после близкого знакомства с бетономешалкой. В здоровой левой руке он сжимал резную трость с набалдашником в виде черепа.
Анго молча закрыл лицо обеими руками.
Ода даже бровью не повел, лишь пододвинул свой стакан чуть в сторону, освобождая место.
Асами медленно повернулась на табурете, окинула кузена ледяным взглядом единственного глаза и абсолютно ровным тоном произнесла:
– Ты забыл привязать к трости колокольчик. Прокаженные в средние века всегда звонили в колокольчик, чтобы нормальные люди успевали спрятаться.
Дазай захромал к стойке, опираясь на трость с грацией умирающего лебедя, и с тяжким вздохом плюхнулся на табурет между Асами и Одой.
– Одасаку! – взмолился он, прижимая здоровую руку к груди. – Защити меня! Этот мир полон насилия! Мой напарник — психованный карлик с манией разрушения, а моя кузина — хладнокровный снайпер-социопат! Они сговорились! Они хотели размозжить мою прекрасную голову о камни!
– Но не размозжили ведь, – спокойно заметил Ода, пододвигая к нему вазочку с сушеными орешками. – Ты здесь. Живой.
– В том-то и трагедия! – Дазай трагично уронил подбородок на стойку. – Я снова выжил! Какое отвратительное, пошлое разочарование! Падать с крана было так захватывающе... ветер свистел в ушах, перед глазами проносились прекрасные видения вечного покоя... и тут этот идиот Чуя ловит меня за шкирку своей багровой дрянью и со всей силы впечатывает в лужу мазута! Никакого уважения к чужой тяге к прекрасному!
– В следующий раз я перебью второй трос, – пообещала Асами, делая глоток томатного сока. – Чтобы гравитация Накахары не успела компенсировать угол падения.
Дазай скосил на нее свой карий глаз.
В глубине этого взгляда, под слоями шутовства, кривляния и фальшивых жалоб, не было никакой боли от сломанных ребер. Там плескалась та самая бесконечная, ледяная, непроглядная бездна, которую Асами помнила с семилетнего возраста. Бездна человека, который смотрел на мир как на препарированную лягушку под микроскопом.
– А ты выросла, Аса-чан, – негромко, уже без прежнего паясничанья произнес он. – Шесть месяцев назад ты валялась в лихорадке на складе и ждала, пока смерть избавит тебя от необходимости принимать решения. А сегодня ты стреляешь по моим болтам без единого колебания пульса. Мори-сан в восторге. Говорит, из тебя получается великолепный хирургический скальпель.
– Я не скальпель Мори, – отрезала девушка. – И не твой инструмент, Осаму.
– Разумеется, нет, – Дазай тонко, двусмысленно улыбнулся кончиками губ. – Мы все здесь абсолютно свободные птицы. Просто клетка у нас пятибашенная, и прутья из черной стали.
Он повернулся к бармену, щелкнув здоровыми пальцами:
– Любезный! Тройной бурбон со льдом. И положите туда таблетку аспирина. Мой череп раскалывается так, словно туда пытается пробиться здравый смысл, а это категорически недопустимо.
Бармен молча выполнил заказ.
В баре снова повисла тишина.
Четыре человека сидели плечом к плечу в полумраке подвала под аккомпанемент тихого саксофона. Правительственный крот, рядовой чистильщик, мечтающий написать роман, шестнадцатилетняя беглянка с повязкой на глазу и юный демон исполнительного комитета мафии.
Никакого доверия между ними быть не могло по определению. Любой из них мог получить приказ пустить пулю в затылок соседу завтра на рассвете. Но прямо сейчас, в этом круге теплого желтого света, над стаканами с алкоголем и томатным соком, они делили редкую, хрупкую передышку.
Асами смотрела на свое отражение в темном лаке стойки.
Она видела бледное лицо, рассеченное шрамом. Черную кожу повязки. Серебряную шпильку матери в темных волосах.
Она вспомнила, как два года бродила по трущобам, кутаясь в рваное тряпье, прячась от каждой тени, свято веря в то, что ее существование — ошибка, сбой системы, который нужно стереть. Дед хотел сделать из нее рабыню клана. Отец хотел убить за то, что она родилась эспером. Мори видел в ней боевой ресурс. Дазай — занятную фигуру на шахматной доске.
Но сидя здесь, между молчаливым спокойствием Оды и ядовитым цинизмом Дазая, она вдруг с кристальной, пугающей ясностью поняла:
Ее место в мире никогда не будет дано ей кем-то другим. Его нельзя заслужить покорностью или выпросить у судьбы.
Его можно только вырезать. Собственными руками. Калибром девять миллиметров, ловкими пальцами механика и яростью загнанного зверя.
– Ода, – позвала она тихо.
Сакуноске повернул голову:
– Да?
– В твоем романе... – Асами помолчала, подбирая слова. – У того персонажа со сломанным механизмом... есть имя?
Ода посмотрел на нее сквозь дым сигареты Анго. На его обветренном, немолодом лице появилась та самая редкая, спокойная полуулыбка, которая делала его похожим не на убийцу, а на странствующего монаха.
– Имени пока нет, – ответил он. – Но я думаю назвать ее «Аса». На древнем наречии это означает «рассвет».
– Рассвет? – Дазай фыркнул в свой бурбон, едва не подавившись. – Одасаку, ты безнадежный романтик! Какой к черту рассвет?! Эта мелкая бестия пахнет порохом, машинным маслом и чистым насилием! Ее надо назвать «Ржавый капкан» или «Маленькая фурия»!
Асами не обратила внимания на издевку брата.
Она смотрела на Оду. Ее единственный видящий глаз отражал теплый свет лампы над стойкой.
– Рассвет бывает холодным, – негромко произнесла она.
– Бывает, – согласился Ода. – Но после него всегда наступает день. Даже если этот день серый и дождливый.
Асами допила томатный сок, поставила пустой бокал на салфетку и поднялась с табурета.
Движение было плавным, собранным. Плащ мягко лег на плечи, скрывая кобуру и линии углепластикового бандажа. Ловкие пальцы правой руки привычным жестом коснулись серебряной шпильки над ухом, поправив коралловый лепесток со сколом.
– Полночь, Осаму, – бросила она, глядя на кузена сверху вниз. – Пора на южные склады. Если мы опоздаем — Мори-сан вычтет стоимость твоего бурбона из моего жалованья. А за свои деньги я тебя лично сброшу с крыши штаба. Без страховки Чуи.
Дазай тяжело, театрально вздохнул, допил виски залпом и полез за своей тростью:
– Никакого покоя инвалидам труда... Анго, запиши мои предсмертные страдания в графу производственных травм! Одасаку, если я не вернусь к утру — завещаю тебе мою коллекцию редких ядовитых грибов!
– Я выброшу их в помойку, Дазай, – спокойно ответил Ода, снова берясь за свой блокнот.
– Какая жестокость...
Они вышли из бара вместе.
Ночная Иокогама встретила их резким порывом соленого ветра с залива и мелкой, прозрачной водяной пылью. Дождь начинался снова. Черные башни Портовой Мафии вдалеке взрезали низкие свинцовые тучи своими острыми шпилями, сияя холодными прямоугольниками окон.
Асами шагала по мокрому асфальту, четко печатая шаг загипсованной правой ногой.
Рядом, хромая и притворно постанывая, ковылял Дазай, постукивая тростью с набалдашником-черепом.
Два сломанных наследника проклятого рода Цусима шли сквозь тьму чужого города — туда, где их ждали новые приказы, новая кровь и новые враги.
Она больше не была беглянкой.
Она была Цусимой Асами. Одноглазым механиком чужих смертей. И этот город, захлебнувшийся войной и пеплом, еще пожалеет, если попытается встать на ее пути.