Сестра Исполнителя
Анатомия фамильного склепа
Белизна была первой вещью, которая причинила боль.
Она не просто слепила — она вгрызалась в сетчатку воспаленных глаз тысячами раскаленных игл. После двух лет уличной грязи, промозглых подворотен, залитых помоями подвалов и бурой, запекшейся крови «Головы Дракона» этот цвет казался противоестественным. Порочным. Слишком стерильным для мира, в котором люди гнили заживо ради фальшивых купюр.
Асами судорожно вдохнула и тут же закашлялась. В легкие хлынул сухой, кондиционированный воздух, пахнущий спиртом, озоном, хлоркой и едва уловимым, металлическим привкусом антибиотиков.
Она попыталась резко сесть, подчиняясь въевшемуся в подкорку рефлексу бродячего зверя: проснулся — бей или беги. Но тело предало.
Резкий, парализующий спазм в правом бедре пригвоздил ее обратно к постели. Асами глухо зашипела сквозь сжатые зубы, вжимаясь затылком в мягкую перьевую подушку. Боль была чистой, острой, лишенной той ядовитой, пульсирующей гангренозной лихорадки, что выжигала ее мозг на складе. Рану вычистили, края аккуратно свели хирургическими швами и стянули тугой давящей повязкой. Жар, терзавший ее тело последние трое суток, отступил, оставив после себя лишь мерзкую, липкую слабость и ноющую пустоту в суставах.
Желудок сжался в знакомом тошнотворном спазме.
Машина.
Даже сейчас, лежа на неподвижной кровати, ее вестибулярный аппарат продолжал сходить с ума, услужливо напоминая о безумной поездке по ухабам приморских трущоб. К горлу снова подкатила желчь. Асами зажмурилась, глубоко дыша через нос, считая про себя удары сердца, чтобы подавить позорный рефлекс. Раз, два, три... вдох на четыре счета, задержка, выдох на шесть. Старый метод, которому ее когда-то учила мать во время долгих поездок в фамильное поместье в Киото.
– Если ты собираешься испачкать простыни, предупреди заранее, – раздался сбоку неторопливый, насмешливый голос. – Местные санитары и так смотрят на тебя как на оживший труп, а за порчу казенного белья здесь заставляют мыть полы в пыточных. Уверяю тебя, Аса-чан, там пахнет куда хуже, чем в твоих любимых канавах.
Асами медленно открыла глаза и повернула голову.
Огромная палата находилась на одном из верхних этажей пяти черных монолитов Мафии. Сквозь панорамное бронированное окно открывался вид на залив: низкое свинцовое небо, серые громады портовых кранов и моросящий дождь, размывающий очертания города.
Сам Осаму сидел в глубоком кожаном кресле у изголовья кровати, закинув длинные ноги на край соседней тумбочки. Черное мафиозное пальто висело на спинке стула, обнажая черную жилетку и белую рубашку с закатанными рукавами. Бинты на его предплечьях были свежими, белоснежными. Единственный открытый карий глаз лениво скользил по небольшому предмету в его руках.
Ее пистолет.
Он держал детали разобранного полуавтомата прямо на коленях. Но если на складе оружие было лишь куском бесполезного железа, то сейчас затвор, рамка, возвратная пружина и спусковой механизм были вычищены до зеркального блеска и смазаны оружейным маслом.
Пальцы Дазая — длинные, бледные, забинтованные до фаланг — небрежно перебирали стальные компоненты, словно детские кубики.
– Отдай, – сипло выдавила Асами. Ее голос звучал как скрип ржавых петель.
– Доброе утро, спящая красавица, – Дазай даже не шелохнулся, с глухим металлическим щелчком соединяя направляющую трубку с пружиной. – Ты провалялась в коме почти сорок часов. Врач Мори-сана дважды порывался отключить тебя от аппаратов, утверждая, что с такой концентрацией токсинов в крови выживают только тараканы. Но я сказал ему подождать. Я ведь знаю эту породу. Цусимы на редкость живучие твари, пока сами не решат вскрыть себе вены в ванне.
Асами сжала пальцы в кулаки.
Левая рука была свободна. Черной перчатки на ней не было.
Она замерла, опустив взгляд на собственную раскрытую ладонь. Белесый, рваный шрам от пулевого ранения прямо по центру ладони белел на бледной коже уродливой меткой. Без плотной ткани перчатки рука казалась голой, беззащитной, выставленной на всеобщее обозрение, словно витрина с уликами ее главного греха.
– Где она? – в ее пурпурно-красных глазах вспыхнули недобрые, колючие искры.
– Перчатка? – Дазай равнодушно пожал плечами, не отрываясь от оружия. – Выбросили. Она промокла от твоей грязной крови, покрылась плесенью и воняла так, будто ты вытащила ее из брюха дохлой собаки. Не переживай, я попросил принести тебе десяток новых. Из тончайшей оленьей кожи. Мафия щедра к тем, кто представляет хоть какую-то ценность.
– Мне не нужны подачки убийц, – отрезала девушка, предпринимая вторую попытку приподняться. На этот раз она оперлась на локти, упрямо игнорируя вспышку боли в разорванной мышце бедра. Короткие каштаново-винные пряди упали на лоб, скрывая тонкий шрам на правой щеке. – И я не просила тебя тащить меня сюда.
– О, разумеется, – легко согласился парень. Щелчок — затвор встал в пазы. Пять секунд. Он собрал пистолет играючи, даже не глядя на детали, и теперь вертел его на указательном пальце за спусковую скобу. – Гордость. Великая, непоколебимая гордость дома Цусима. Куда благороднее было сдохнуть под дождем, превратившись в кучу вонючего мяса, которое через неделю сгрызли бы крысы. Скажи, Аса-чан, ты действительно считаешь, что смерть на свалке смывает семейный позор?
– Заткнись, Осаму.
– Какая неблагодарность! А ведь я спас твою никчемную жизнь. Более того, я оплатил услуги лучшего хирурга организации за счет собственного бюджета. Ты представляешь, сколько хорошего саке я мог бы купить на эти деньги?
– Я сказала: заткнись! – сорвалась она, и резкий крик отозвался в затылке глухим, свинцовым ударом.
Асами зажмурилась, инстинктивно вскинув здоровую правую руку к виску. Мозг словно сжало тисками. Фантомный спазм «Шкатулки Пандоры». Способность молчала, но ее каналы были перегружены, истощены жаром и попытками удержать контроль в бреду.
Дазай перестал крутить пистолет. Положил его на прикроватную тумбочку — прямо возле металлического лотка с бинтами и шприцами — и внимательно, без тени привычного ребячества посмотрел на нее своим единственным глазом. В этой темноте зрачка не было ничего человеческого. Бездонный, неподвижный колодец.
– Голова раскалывается? – спросил он тихо, и тон его изменился, потеряв манерную слащавость. – Третий слот?
Асами тяжело дышала, чувствуя, как холодный пот выступает вдоль линии роста волос.
– Откуда... ты знаешь?
– Я знаю всё о твоей способности, мелкая, – Дазай откинулся на спинку кресла, переплетя пальцы на груди. – «Шкатулка Пандоры». Смешное название. Дедушка всегда любил греческую мифологию, помнишь? Когда тебе было пять, он заставлял тебя зубрить легенды наизусть, надеясь, что хоть один ребенок в семье родится с силой, способной возвысить наш благородный род над презренными военными выскочками. И надо же, какая ирония. Сила пробудилась. Чудовищная, гибкая, смертоносная. Способность воровать чужие дары, смешивать их, ломать законы природы... ценой собственного мозга.
Он наклонился вперед, уперев локти в колени.
– Сколько ты держала одновременно в тот день, когда прикончила дядю? Две?
Асами отвернулась к окну, закусив губу до боли.
Перед глазами снова встал тот вечер. Запах дорогого виски семнадцатилетней выдержки. Хрустальная пепельница, летящая ей в висок. Безумные, налитые кровью глаза отца. И этот удушающий, слепой ужас, когда родной человек с ножом для мяса в руке кричит, что она должна была умереть вместо матери.
– Две, – глухо бросила она в стекло. – Кинетический барьер охранника и его же гравитационный импульс.
– И ты выбила ему грудную клетку, – констатировал Дазай без всякого осуждения. Словно пересказывал скучную строчку из полицейского протокола. – Прекрасный выбор для самообороны. Чисто, надежно, гарантированный летальный исход. Проблема в том, что ты не умеешь вовремя захлопывать крышку своей шкатулки. Ты жадная до контроля, Асами. Ты пытаешься компенсировать свою беспомощность силой, которую твое нетренированное тело банально не может переварить.
– Я не жадная! – вспыхнула она, резко повернувшись к нему. Пурпурно-красные глаза полыхнули яростью. – У меня не было выбора! Либо я беру эту силу, либо меня закапывают в саду за домом, а полиция пишет отчет о несчастном случае! Ты не знаешь, что там творилось после того, как ты сбежал!
– О, поверь мне, я прекрасно знаю, – тихо перебил ее Дазай.
В комнате повисла тяжелая, гулкая тишина. Лишь дождь шуршал по бронированному стеклу, отделявшему их от бесконечного падения с высоты сорокового этажа.
Асами замерла. Вспыльчивость наткнулась на этот ледяной, абсолютно ровный тон, как волна на гранитный волнорез. Ее способность интуитивно чувствовать атмосферу вокруг взвыла от тревоги: воздух в палате стал холодным, разреженным, давящим на барабанные перепонки.
– Ты... знаешь? – повторила она уже тише.
– Почему, по-твоему, я исчез девять лет назад? – Дазай слегка склонил голову набок. На его губах снова появилась эта жуткая, полупрозрачная улыбка, от которой веяло склепом. – Думаешь, я просто заблудился в лесу? Или меня похитили бродячие торговцы детьми?
– Семья сказала... старейшины объявили, что младшая ветвь лишена наследства и изгнана из префектуры за измену роду, – машинально пробормотала Асами, вспоминая обрывки разговоров взрослых, которые она подслушивала из-под резных ширм. – Отец тогда заперся в кабинете на три дня. А потом приказал сжечь все твои вещи. Твои рисунки, твои книги, даже ту дурацкую деревянную головоломку, которую тебе подарил дед.
Дазай коротко, беззвучно рассмеялся. Этот смех был похож на шелест сухих осенних листьев под подошвой армейского ботинка.
– «Изгнана за измену». Как поэтично. Как благородно звучит для этих напыщенных ублюдков в шелковых кимоно. Хочешь узнать правду, Аса-чан? Правду, которую твой драгоценный папочка унес с собой в могилу с проломленными ребрами?
Асами не ответила, но ее пальцы судорожно вцепились в больничную простыню. Она не хотела слышать. Каждая клеточка ее существа кричала, что прошлое нужно оставить гнить там, где оно сдохло — в крови и пепле сожженного поместья. Но врожденное упрямство и гордость не позволяли ей закрыть уши.
– Наш род всегда был помойкой, – Дазай поднялся с кресла и не спеша подошел к панорамному окну, заложив руки в карманы брюк. Его отражение в темном стекле казалось призрачным, едва различимым на фоне бушующего за окном шторма. – Старая аристократия, чьи корни уходят в эпоху Эдо. Политики, землевладельцы, судьи. Люди с безупречной родословной и абсолютно гнилыми душами. Они так боялись потерять влияние в меняющемся мире, что пошли на сделку с правительством во время Великой войны. Они продавали детей, Асами.
Девушка вздрогнула, словно от пощечины.
– Что?..
– Детей с признаками одаренности, – спокойно продолжал Дазай, глядя на огни Иокогамы. – Тех, у кого в крови текла способность. Младшая ветвь, побочные линии, бастарды... Мы были для них не семьей. Мы были племенным скотом, сырьем для военных лабораторий. Мой отец — твой любезный дядюшка — пытался продать меня военным исследователям, когда мне едва стукнуло семь. Они хотели разобрать мою способность на атомы, понять, как мальчишка может одним прикосновением обращать в прах силы сильнейших эсперов страны.
Он обернулся через плечо. Его карий глаз хищно сузился.
– Но я оказался плохим товаром. Я сбежал раньше, чем они успели надеть на меня ошейник. А чтобы старейшины не вздумали меня искать... я позаботился о том, чтобы у младшей ветви внезапно сгорело главное поместье. Вместе со всеми обитателями. С моими родителями, их слугами и всеми долговыми расписками.
У Асами перехватило дыхание. Горло сдавило ледяной петлей.
– Ты... ты сжег их? В семь лет?!
– Они сами заперли двери изнутри, спасаясь от огня, – безразлично дернул плечом парень. – Я лишь поднес спичку к канистре с керосином в подвале. Так что, когда твой отец орал на тебя и обвинял в разрушении семьи... он просто проецировал свой собственный первобытный страх. Он видел во мне монстра. А потом увидел такого же монстра в тебе, когда у тебя проявилась «Шкатулка». Он знал, что рано или поздно эта кровь потребует платы.
Асами сидела неподвижно, оглушенная обрушившейся на нее правдой.
Все эти годы... Два года бесконечного ада на улицах, самобичевания, холодных ночей под мостами, когда она задыхалась от вины за убийство собственного отца. Она считала себя проклятой. Считала себя единственной паршивой овцой в стаде благородных людей, чудовищем, сломавшим священные устои дома.
А дом изначально был склепом. Склепом, построенным на костях детей и торговцах живым товаром.
– Мать знала? – ее голос дрогнул, обнажив ту самую детскую уязвимость, которую она так тщательно прятала под слоем злости и шрамов.
Дазай помолчал несколько секунд. Впервые за весь разговор его взгляд смягчился — совсем чуть-чуть, на едва различимую долю мгновения.
– Тетя была единственным человеком в этой проклятой семье, у которого оставалось сердце. Именно поэтому оно и отказало, когда тебе исполнилось тринадцать. Она пыталась защитить тебя от твоего отца. Пыталась скрыть твои способности от семейного совета. Она знала, что как только совет узнает о «Шкатулке», тебя продадут на черном рынке быстрее, чем ты успеешь закончить среднюю школу. Ее сердце просто не выдержало постоянного, круглосуточного ужаса.
Слезы обожгли глаза, но Асами яростно сморгнула их, не позволив ни единой капле скатиться по щекам. Она задрала подбородок, глядя в потолок, стискивая зубы так, что челюсти заломило. Плакать перед Дазаем? Перед человеком, который стал палачом мафии? Никогда. Ни за что на свете.
Она сделала глубокий, хриплый вдох, загоняя подступающую истерику обратно в темные закоулки души. Ее пальцы — те самые ловкие, привыкшие к механизмам пальцы — медленно потянулись к прикроватной тумбочке.
Ствол. Рамка. Затвор.
Она схватила собранный Дазаем пистолет, нажала на фиксатор, выщелкнула затворную задержку. Пальцы двигались с пугающей, механической скоростью, повинуясь годам тренировок над сложными узлами и головоломками.
Щелк. Щелк. Металл зазвенел о металл.
Семь секунд. Оружие снова лежало на простыне в виде кучки разрозненных стальных деталей, пружин и штифтов.
Дазай наблюдал за этой вспышкой с легким одобрением в глазах.
– Семь секунд, – протянул он. – Впечатляет. На секунду быстрее, чем на складе. Значит, моторика полностью восстановилась, и нервная система в порядке. Доктор будет разочарован: он ставил на то, что у тебя останется тремор в правой руке.
– Зачем ты мне все это рассказал? – глухо спросила Асами, глядя на разобранное железо. – Чтобы я почувствовала себя лучше? Чтобы я поблагодарила тебя за спасение?
– Поблагодарила? – Дазай усмехнулся, возвращаясь к своему креслу и небрежно плюхаясь в него. – Брось, Аса-чан. Я не занимаюсь благотворительностью, а понятие «семейное тепло» вызывает у меня исключительно рвотный рефлекс. Я рассказал тебе это по одной простой причине: чтобы ты перестала страдать идиотской ерундой. Ты два года носилась по помойкам с лицом трагической мученицы, воображая, будто потеряла «свое место в мире». Какая чушь. У тебя никогда его не было. Наш род не давал мест под солнцем — он лишь рыл могилы.
– И твое решение — затащить меня в эту кровавую дыру? – она обвела взглядом стерильную палату и серые башни за окном. – Сделать из меня цепного пса твоего босса? Я видела твоих людей на складе, Осаму. Они не люди. Они тени с автоматами.
– А ты кто? – парировал он без малейшей запинки. – Девочка-подросток с неразрешенными психологическими травмами? Школьница, мечтающая о выпускном бале? Посмотри на себя в зеркало, кузина.
Он указал забинтованным пальцем на отражение в стекле тумбочки.
– Шрам на щеке от ножа уличного сутенера. Пулевое ранение в ладони от перестрелки с полицией. Разорванное бедро. И взгляд... взгляд загнанного волка, готового перегрызть глотку любому, кто подойдет ближе расстояния удара. Ты думаешь, ты сможешь вернуться в обычную жизнь? Поступить в колледж? Завести друзей, ходить в кафе, обсуждать мальчиков и моду?
Каждое его слово попадало точно в цель. Безжалостно, методично, с хирургической точностью садиста.
Асами молчала, потому что знала: он прав.
Она пробовала. В первый год побега, когда у нее еще оставались какие-то деньги, она пыталась снять крошечную комнату на окраине Токио. Пыталась устроиться официанткой в дешевую забегаловку. И не продержалась там даже двух недель. Обычные люди казались ей чужими, сделанными из хрупкого, ломкого сахара. Их разговоры вызывали тошноту, их мелкие заботы казались издевательством. А по ночам она просыпалась от малейшего скрипа половиц, сжимая в руке заточенную отвертку и готовая убивать.
Мир нормальных людей выплюнул ее задолго до того, как она зарезала отца.
– Мори-сан уже в курсе, что ты здесь, – бросил Дазай, закинув руку за голову. – Он проявил... определенное любопытство. Босс Портовой Мафии обожает редкие, опасные способности. Особенно те, которые можно направить в нужное русло при правильной огранке.
Асами напряглась.
– Он хочет завербовать меня?
– Скажем так: он хочет оценить соотношение пользы и риска, – хмыкнул парень. – Твоя «Шкатулка Пандоры» — оружие колоссальной разрушительной силы. Возможность скопировать до трех способностей одновременно делает тебя универсальным солдатом. Представь: кинетический щит для защиты, манипуляция пространством для перемещения и гравитационный удар для зачистки целого квартала. Ты могла бы стать кошмаром любого эспера в этой стране.
– Но третий слот выжигает мне мозг, – напомнила она сквозь зубы. – После третьего копирования у меня начинается мигрень такой силы, что я не могу стоять на ногах. Это дефект. Смертельный дефект.
– Это не дефект, глупая. Это ограничение мощности, – Дазай легко щелкнул ее по носу. Асами дернулась, но не успела отстраниться. – Твой мозг просто не адаптирован к многопоточным вычислениям. Этому можно научиться. Тебя можно натренировать. Но даже с двумя слотами ты стоишь целого штурмового отряда.
– А если я откажусь? – она с вызовом посмотрела ему прямо в глаз. – Если я прямо сейчас встану, спущусь на лифте и уйду из этих башен? Твой Мори-сан прикажет пустить мне пулю в затылок?
Дазай загадочно улыбнулся. В этой улыбке промелькнуло что-то пугающе знакомое — так улыбался их общий дед, когда расставлял на доске для го заведомо смертельную ловушку для противника.
– Зачем такие банальности? Никто не станет тебя удерживать силой, Аса-чан. Если ты захочешь уйти — двери открыты. Ты можешь взять свои чистые вещи, свой пистолет, выйти на набережную и пойти куда глаза глядят.
Он сделал паузу, давая словам осесть в ее сознании, а затем тихо добавил:
– Только вот куда ты пойдешь? «Голова Дракона» закончилась, но город лежит в руинах. На улицах голод, мародеры, правительственные ищейки из военной полиции, которые прочесывают каждый закоулок в поисках незарегистрированных эсперов. Твое лицо в розыске за отцеубийство. У тебя нет ни йены в кармане, ни документов, ни крыши над головой. Через три дня твое зашитое бедро снова воспалится от грязи, а через неделю тебя либо пристрелят при попытке украсть онигири в круглосуточном магазине, либо продадут тем самым правительственным экспериментаторам, от которых я сбежал девять лет назад.
Асами опустила голову. Пальцы сжались на простыне так сильно, что захрустели суставы.
Он не угрожал. Он просто раскладывал перед ней сухие, математически выверенные факты. И от этой трезвой, безжалостной логики становилось тошно.
– Ты ненавидишь слабость, – продолжал Дазай, поднимаясь на ноги и подходя вплотную к ее кровати. – Ты ненавидишь, когда тобой помыкают. Ты упрямая, злая, гордая девчонка, которая предпочтет сдохнуть, чем склонить голову. И именно поэтому ты останешься. Потому что здесь, в тени этих черных башен, тебе не придется просить прощения за то, какая ты есть.
Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся шрама на ее правой щеке.
Прикосновение было прохладным. Способность Дазая снова беззвучно отозвалась внутри нее — абсолютная пустота, бездна, гасящая любые проявления паранормального. Рядом с ним «Шкатулка Пандоры» даже не пыталась рычать. Она замирала, признавая превосходство чистого небытия.
– Здесь не нужно быть человеком, Аса-чан, – прошептал Дазай, и в его голосе прозвучала странная, извращенная нежность — единственная форма заботы, на которую он был способен. – Здесь монстры признают монстров. И если тебе суждено сгореть в аду за грехи нашей проклятой фамилии... почему бы не сделать это в первых рядах?
Асами не отшатнулась от его руки.
Она смотрела на него снизу вверх — на этого странного, изломанного мальчишку, который был старше ее всего на несколько месяцев, но нес на своих плечах тяжесть целого подземного царства. В нем не было сочувствия. В нем не было морали. Но в нем не было и той удушающей, лицемерной лжи, которой ее пичкали с самого детства.
Он был чудовищем. Таким же, как она сама.
– Если я останусь... – медленно, взвешивая каждое слово, произнесла Асами, – я не буду твоей марионеткой, Осаму. Я не подчиняюсь никому, кроме себя.
– Договорились, – Дазай убрал руку и весело, по-мальчишески подмигнул ей. Вся зловещая атмосфера рассеялась в воздухе за секунду, словно ее и не было. – Ты будешь подчиняться Мори-сану! Он куда страшнее меня, уверяю. Особенно когда заставляет носить дурацкие платья с рюшечками. Впрочем, тебя он вряд ли заставит: ты слишком угловатая и плоская, как гладильная доска.
– Что?! – Асами мгновенно вспыхнула, схватила с лотка металлический зажим и с яростной силой запустила ему в голову.
Дазай с легким смешком уклонился, и медицинский инструмент со звоном врезался в бронированное окно, оставив на стекле едва заметную царапину.
– Какая агрессивная! А ведь доктор строго-настрого запретил тебе нервничать. Сказал, что повышенное давление вредит заживлению тканей.
– Я оторву тебе второе ухо, ублюдок! – прошипела она, пытаясь дотянуться до тяжелого флакона со спиртом. – И не смей называть меня плоской! Мне шестнадцать!
– Шестнадцать лет, а ведешь себя как капризный ребенок из детского сада, – Дазай подошел к выходу из палаты и взялся за ручку массивной двери. – Отдыхай, мелкая. Набирайся сил. Завтра вечером Мори-сан устраивает небольшой прием в честь окончания «Головы Дракона». Тебе придется встать на ноги и продемонстрировать, что Цусимы все еще умеют не только резать родственников, но и красиво стоять в строю.
Он приоткрыл дверь, собираясь выйти, но на пороге остановился и бросил через плечо:
– Ах да, чуть не забыл. Твоя перчатка.
Он сунул руку в карман брюк и вытащил небольшой сверток из плотной черной ткани. Небрежно бросил его на кровать прямо к ногам Асами.
Девушка развернула сверток. Внутри лежала новая перчатка на левую руку. Тончайшая, невероятно мягкая черная оленья кожа, идеально подогнанная под размер ее ладони, с прочными швами и серебряной застежкой на запястье. Никаких лишних деталей — лаконично, строго и смертоносно практично.
– Я соврал, – бросил Дазай с порога, не оборачиваясь. – Твою старую перчатку не выбрасывали. Но она действительно была отвратительного качества. Носи эту. Она скрывает следы прошлых ошибок куда лучше.
Дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной.
Асами осталась одна в огромной, залитой белым светом палате.
В комнате снова стало тихо — слышно было лишь монотонное гудение вентиляции и шелест дождя за окном. Боль в бедре немного утихла, пульсируя тупой, терпимой волной. Тошнота наконец-то отступила окончательно.
Девушка медленно натянула новую перчатку на левую руку. Кожа села идеально, плотно облегая каждый палец, вторя каждому движению суставов. Шрам от пули скрылся под темнотой, словно его никогда и не было.
Она сжала и разжала кулак. Никакого тремора. Никакой слабости. Ловкость вернулась.
Затем ее взгляд упал на детали пистолета, разбросанные по простыне.
Асами придвинула их к себе здоровой правой рукой. Пальцы привычно заплясали по стали, соединяя ствол, рамку, затворную задержку и возвратный механизм.
Щелк. Щелк. Щелк.
Шесть секунд. Новый личный рекорд.
Она вскинула собранный пистолет, направив его в серое, затянутое тучами небо за панорамным окном.
«Анатомия фамильного склепа...» – пронеслись в голове слова Дазая.
Он был прав. Прошлого больше не существовало. Семья Цусима сгнила изнутри, превратившись в пепел и дурные воспоминания. Но здесь, среди холодного камня и стали портовых башен, на пепелище чужой войны, она наконец нашла то, чего искала два долгих года.
Не дом. Не семью.
Она нашла свою клетку. И собиралась стать в ней самым опасным хищником.