← Назад к обзору

Shinobu Kocho and Giyu Tomioka

Узел на застывшей глади

Ночь в поместье Бабочки тянулась медленно, словно густая древесная смола. Внутри комнаты Шинобу время и вовсе замерло, свернувшись тугим клубком вокруг двух фигур на футоне. Гию чувствовал каждое прерывистое дыхание Кочо, которое щекотало его шею через тонкую ткань её кляпа. Она больше не пыталась вырваться. Напротив, её тело, скованное искусной сетью узлов, обмякло в его руках, доверчиво прижимаясь к груди Столпа Воды.

– Ты притихла, Шинобу, – негромко произнес Гию, его голос в ночной тишине казался рокотом далекого прибоя. – Это на тебя не похоже. Обычно ты находишь способ уколоть меня словом, даже если я просто стою рядом.

Шинобу издала невнятный звук — не то протест, не то согласное мычание. Её глаза, обычно скрытые за маской вежливого безразличия, теперь лихорадочно блестели. Она чуть довернула голову, глядя на него снизу вверх. В этом взгляде не было привычного сарказма. В нем читалась странная, почти детская жажда внимания, смешанная с гордостью Столпа, который не привык просить.

Гию медленно провел ладонью по веревкам, стягивающим её предплечья за спиной. Он чувствовал, как под его пальцами перекатываются узлы, проверяя их прочность. Кочо вздрогнула, когда его рука скользнула ниже, к пояснице, где веревки сходились в один сложный замок.

– Я часто думал, почему ты так сильно меня ненавидишь, – продолжал Томиока, глядя в потолок, словно читал там невидимые письмена. – Ты говоришь, что меня никто не любит. Возможно, ты права. Но сейчас… сейчас ты здесь. И ты не можешь уйти, даже если бы очень захотела.

Он почувствовал, как Шинобу напряглась. Её связанные ноги дернулись, лодыжки, стянутые вместе, потерлись друг о друга, издавая сухой шорох конопляного волокна. Она явно хотела что-то сказать, и её мычание стало более настойчивым.

Гию помедлил, а затем аккуратно потянулся к её лицу. Его пальцы коснулись узла на затылке. Ткань поддалась, и кляп соскользнул вниз, открывая её покрасневшие губы. Шинобу тут же жадно глотнула воздух, её грудь, туго перетянутая канатом, высоко вздымалась.

– Томиока-сан… – её голос был хриплым, лишенным той звенящей чистоты, к которой все привыкли. – Вы… вы действительно считаете, что это ненависть?

Она сделала паузу, пытаясь унять дрожь в теле.

– Вы такой прямолинейный, что это порой невыносимо. Я злюсь на вас, потому что вы отказываетесь видеть очевидное. Вы закрываетесь от мира своей виной, как ледяным панцирем. Но посмотрите на себя сейчас. Вы ворвались в мою комнату, вы связали меня… Разве это поступок человека, которому всё равно?

Гию нахмурился, его брови сошлись у переносицы.

– Я не говорил, что мне всё равно. Я просто… не умею иначе.

– Вот именно! – Шинобу попыталась податься вперед, но веревка на шее, соединенная с путами за спиной, тут же натянулась, заставляя её вскрикнуть и откинуться назад. – Видите? Вы создали это. Вы ограничили меня так же, как ограничиваете себя каждый день. Но знаете, в чем разница? Мне… мне в этом хорошо.

Она зажмурилась, и на её щеках снова проступил густой румянец, который не имел ничего общего с гневом.

– Это чувство… когда я не должна улыбаться. Когда я не должна быть сильной. Когда я просто вещь в ваших руках, Томиока-сан. Это единственное время, когда я не слышу криков сестры в своей голове.

Гию замер. Откровение Шинобу ударило его сильнее, чем любой клинок демона. Он всегда видел в ней лишь идеальную машину для убийства, скрытую за фарфоровой маской. Он не подозревал, что под этой маской скрывается такая же выжженная пустыня, как и в его собственной душе.

– Значит, я помогаю тебе? – спросил он, и в его голосе прорезалась неожиданная нежность.

– Помогаете? – Она горько усмехнулась, приоткрыв глаза. – Вы спасаете меня от самой себя. Хотя бы на одну ночь. Поэтому… не останавливайтесь. Пожалуйста. Сделайте так, чтобы я вообще не могла пошевелиться.

Гию молча кивнул. Он взял лежащий рядом запасной моток веревки. Его движения стали еще более уверенными. Он перекатил Шинобу на живот, отчего она издала короткий выдох. Теперь, когда её руки были зафиксированы за спиной, он начал продевать новый канат между её локтями и коленями, подтягивая их друг к другу.

Это была сложная связка, превращающая тело в подобие кокона. Шинобу чувствовала, как её мышцы натягиваются до предела. Каждый новый виток веревки отнимал у неё частичку свободы, заменяя её острым, пульсирующим чувством принадлежности.

– Слишком туго? – спросил Гию, когда закончил соединять все узлы в единую систему.

– В самый раз… – прошептала она, уткнувшись лицом в футон. – Еще… кляп. Я не хочу… чтобы кто-то услышал, как я… теряю контроль.

Томиока взял ткань. Он чувствовал странную ответственность за неё. Это не было похоже на тренировку или битву. Это было нечто интимное, почти сакральное. Он снова обернул ткань вокруг её рта, на этот раз просунув край глубже, чтобы она могла лишь приглушенно стонать.

– М-ммм… – Шинобу удовлетворенно прикрыла глаза, когда узел затянулся.

Гию сел рядом, положив руку на её связанную спину. Он чувствовал ритм её сердца через слои кимоно и веревок. Оно билось быстро, загнанно, но в этом ритме была жизнь.

– Знаешь, Кочо, – тихо произнес он, поглаживая её по голове, перебирая темные пряди волос. – Сабито всегда говорил, что истинная сила проявляется в моменты слабости. Я долго не понимал, что он имел в виду. Думал, что слабость — это грех. Но глядя на тебя сейчас… я вижу не слабость. Я вижу доверие.

Шинобу заерзала, пытаясь коснуться своей щекой его ладони. Веревки жалобно скрипнули, ограничивая её порыв. Она была полностью во власти Столпа Воды, и эта мысль заставляла её кровь закипать.

Гию медленно провел пальцами по её шее, выше того места, где проходила веревка. Его прикосновения были холодными, но для Шинобу они ощущались как обжигающее пламя.

– Завтра взойдет солнце, – продолжал Гию, словно обращаясь к самой ночи. – Ты наденешь свое хаори с крыльями бабочки. Ты снова будешь смеяться над моими неудачами в общении. Ты будешь лечить раненых и травить демонов. Но я буду помнить.

Он наклонился к самому её уху, обдавая кожу горячим дыханием.

– Я буду помнить, как ты дрожала в моих руках. Как ты умоляла меня связать тебя крепче. И как твои глаза сияли, когда ты теряла право на собственное тело.

Шинобу издала долгий, вибрирующий стон. Её тело выгнулось, насколько позволяли путы, и замерло в немом экстазе. Она чувствовала, как границы её «я» размываются, растворяясь в присутствии Томиоки. Все её страхи, вся её ярость — всё это ушло на задний план, вытесненное ощущением веревок, впивающихся в кожу.

Гию прилег рядом, обнимая этот неподвижный, связанный сверток, который был величайшим охотником на демонов. Он не чувствовал вожделения в обычном смысле слова — это было нечто более глубокое, духовное единение двух сломленных душ, нашедших утешение в боли и ограничении.

– Спи, маленькая бабочка, – прошептал он, закрывая глаза. – Сегодня паутина защитит тебя от ветра.

Шинобу затихла. Её дыхание выровнялось, становясь глубоким и спокойным. Впервые за долгое время ей не снились кошмары о залитых кровью полях и умирающих близких. Ей снилась вода — спокойная, глубокая и бесконечная, в которой она могла просто плыть, не взмахивая крыльями, доверившись течению.

А за окном поместья Бабочки луна медленно клонилась к горизонту, уступая место предрассветным сумеркам. Но в этой комнате ночь еще правила свой бал, надежно храня секрет двух Столпов, связанных не только долгом, но и тонкой, крепкой конопляной нитью.