Шёпот памяти
Пепел и первый рассвет
Утренний воздух над Токийским заливом пах солью, тлеющей синтетикой и остывающим металлом. Шторм, бушевавший всю ночь, окончательно выдохся, оставив после себя лишь низкую серую рябь на воде да влажный холод, въедавшийся под ткань геройских костюмов. Первые лучи солнца, неверные, бледно-золотые, с трудом пробивали толщу рассеивающихся туч, окрашивая изломанные балки терминала номер пять в цвет старой меди.
Бакуго стоял на краю разбитой платформы, тяжело уперев кулаки в бедра. Его дыхание постепенно выравнивалось, но из пор на ладонях все еще сочился сизый, едкий пар — остаточный эффект перегрузки потовых желез после применения максимальной мощности детонации. Сажа покрывала его лицо неровными полосами, превращая скулы в грубо обтесанный гранит, а сквозь прорехи в разорванной черной майке виднелись багровые следы от нитей марионетки, оставивших глубокие ссадины на его плечах.
Он не смотрел на тело поверженного лидера «Затмения», которое сотрудники спецназа уже упаковывали в многослойный фиксатор из изолирующего сплава. Он не смотрел на суету внизу, где шестнадцатый номер отдавал резкие, рубленые приказы, пытаясь вернуть себе самообладание командира.
Его взгляд был прикован к девушке, стоящей в полутора метрах левее.
Ноа медленно сняла правую перчатку. Белая плотная ткань промокла от пота и дождевой воды, облепив пальцы, но она стянула ее одним плавным, почти механическим движением. Пальцы девушки были тонкими, с чуть сбитыми костяшками — руками бойца, привыкшего не только повелевать стихией на расстоянии, но и сталкиваться с ней лицом к лицу в узких пространствах.
Она подняла голую ладонь к лицу и коснулась левой щеки.
Пластыря больше не было. Он отлетел еще во время их совместного падения сквозь купол Рюсея. Подушечки пальцев ощутили шероховатую, застарелую полосу рубца, пересекавшую скулу от виска до линии челюсти. Кожа вокруг шрама была бледной, почти прозрачной в холодном свете утра, но кровь больше не текла. Рана застыла, запечатанная ветром и холодом.
– Болит? – грубо, отрывисто спросил Кацуки, не поворачивая к ней головы, но чуть скосив багровые глаза в ее сторону.
Ноа опустила руку. Пальцы сжались в свободный кулак.
– Нет, – ответила она. Ее голос звучал тихо, но в нем больше не было той пугающей, кладбищенской монотонности, с которой она говорила на церемонии награждения. Это был голос человека, с чьих плеч сняли непосильный груз, оставив взамен звенящую, острую пустоту. – Нервные окончания в этой области частично атрофированы после первичного некроза тканей. Субъективное ощущение боли составляет менее двух баллов по стандартной шкале.
Кацуки шумно, зло выдохнул сквозь стиснутые зубы, и с кончиков его пальцев сорвалась мелкая, сухая искра.
– Опять ты за свое, – прорычал он. – Я спросил, болит ли, а не отчет для судмедэкспертов потребовал. Ты можешь хоть раз ответить как нормальный живой человек, ветродуйка?
Ноа повернулась к нему. Кобальтовые пряди ее волос, выбившиеся из строгой прически, липли к мокрой шее, а длинный локон на груди трепетал от слабого, едва заметного сквозняка, который все еще кружился вокруг ее серебряного комбинезона. В топазовых глазах отражалось занимающееся рассветное небо — чистое, безжалостно прозрачное.
– Я учусь, Бакуго-сан, – негромко произнесла она.
– Кацуки, черт тебя дери, – он резко развернулся всем корпусом, сокращая расстояние между ними до ширины ладони. Запах жженой карамели мгновенно вытеснил запах морской соли. – Мы это только что прошли на чертовой вышке. Или у тебя опять память отшибло от перепада давления?!
– Моя когнитивная функция в норме, – она не отступила ни на миллиметр, хотя жар, исходивший от его тела, обжигал даже сквозь мокрую ткань комбинезона. – Но восемнадцать лет социальной адаптации невозможно отменить за сорок минут боевого столкновения. Имя... требует эмоциональной синхронизации, которой я пока не способна управлять в полной мере.
Кацуки смотрел на нее сверху вниз, тяжело раздувая ноздри. Мышцы его челюсти свело судорогой. Он хотел рявкнуть, взорвать что-нибудь под ногами, схватить ее за плечи и тряхнуть так, чтобы вся эта дурацкая академическая спесь вылетела из ее темноволосой головы. Но под этой привычной, въевшейся в подкорку яростью он видел то, чего раньше не замечал: в глубине ее янтарных зрачков стояла глухая, первобытная усталость.
Она не играла в недотрогу. Она действительно собирала себя заново, осколок за осколком, посреди обломков чужой лжи и собственных похороненных кошмаров.
– Ладно, – бросил он неожиданно тихо, отводя взгляд в сторону залива. – Плевать. Называй как хочешь, пока мы на службе. Но если при репортерах вякнешь про «уважаемого коллегу», я тебе лично хвост надеру, как в детском саду.
– У меня нет хвоста, Бакуго-сан. Хвост есть у Ооками-сан.
– Заткнись, Ноа.
– Принято.
Внизу послышался шорох тяжелых армейских ботинок по металлической лестнице. Шинджиро поднимался на платформу один. Его темно-серый бронежилет был расстегнут, стабилизаторы давления на предплечьях отключены и свисали серыми пластиковыми пластинами. Шестнадцатый герой страны казался постаревшим еще на десяток лет: плечи опущены, небесно-голубые глаза потухли, а руки безвольно болтались вдоль туловища, словно у него не осталось сил даже на то, чтобы сжать кулаки.
Кацуки мгновенно подобрался. Его пальцы дернулись, на коже проступили капли нитроглицеринового пота, готовые вспыхнуть от малейшего движения. Он сделал шаг вперед, инстинктивно перекрывая своим широким плечом линию обзора между старшим Хошики и Ноа.
– Чего приперся, Фён? – процедил Бакуго, и его голос сочился неприкрытым презрением. – Забыл подписать протокол об успешной утилизации семейных тайн?
Шинджиро даже не посмотрел на третьего номера. Его взгляд прошел сквозь Бакуго, устремившись прямо на сестру.
– Конвой сформирован, – произнес Шинджиро хрипло, будто в его горле застрял сухой речной песок. – Рюсея доставят в Тартар спецбортом береговой охраны через двадцать минут. Все заложники эвакуированы в медицинские центры округа Иокогама. Критических травм нет. Отдел по связям с общественностью Геройского Комитета требует нашего присутствия в главном управлении к девяти утра.
Ноа сделала шаг в сторону, выходя из-за спины Бакуго. Кацуки дернулся было удержать ее за предплечье, но передумал, лишь сжал зубы так, что послышался отчетливый скрежет.
– Я не поеду в Комитет, Шин, – спокойно сказала девушка.
Шинджиро вздрогнул, словно его ударили наотмашь.
– Ноа, это регламент... После инцидента с угрозой применения оружия массового поражения герои первой двадцатки обязаны...
– Я не поеду, – повторила она с той же математической непреклонностью. – Мой отчет будет отправлен в электронном виде через закрытый протокол агентства. Записи с нашлемных камер и дронов зафиксировали каждый этап операции. Мое физическое присутствие на брифинге не требуется. Более того... с сегодняшнего дня я приостанавливаю действие контракта о совместной оперативной деятельности между агентством «Бриз» и агентством «Фён».
Воздух на платформе застыл. Даже Бакуго на мгновение замер, удивленно приподняв светлую бровь.
– Ты... ты уходишь? – голос Шинджиро сорвался на шепот. В его глазах блеснула неприкрытая, жалкая паника. – Из-за того, что я сделал? Ноа, послушай меня... Я заслужил любую ненависть. Можешь лишить меня лицензии, можешь подать в суд за сокрытие информации, но не разрушай то, что мы строили на Севере! Агентство держится на твоих стратегических расчетах! Без тебя...
– Без меня ты останешься шестнадцатым героем Японии, сильным лидером и человеком, который умеет спасать жизни, – Ноа подошла к краю лестницы, останавливаясь в двух шагах от брата. Она посмотрела на его дрожащие руки, на глубокие морщины вокруг рта. – Ты защитил меня, когда я была слабой, Шин. Ты взял на себя вину за смерть родителей, спрятал меня от их убийц и кормил с ложки, когда я не могла вспомнить собственное имя. Я никогда этого не забуду. И я не ненавижу тебя.
– Тогда почему?..
– Потому что под твоим крылом я никогда не смогу стать целостной, – ее топазовые глаза блеснули холодным, утренним светом. – Ты смотришь на меня и видишь кровь на паркете в Мусутафу. Ты видишь шестилетнюю девочку, чей ураган разорвал двоих людей. И каждый раз, когда я использую причуду на полную мощность, ты боишься, что монстр проснется снова. Твой страх сковывал мой ветер все эти годы. Чтобы идти дальше, мне нужно разорвать эту связь.
Шинджиро медленно опустил голову. Его широкие плечи мелко задрожали. Он не плакал — он просто стоял, раздавленный правдой, которую сам же похоронил восемнадцать лет назад, надеясь, что она никогда не прорастет сквозь мерзлую землю Хоккайдо.
– Где ты будешь жить? – глухо спросил он в пол.
– В центральном секторе, – ответила Ноа, не колеблясь. – Квартира в жилом комплексе при моем агентстве уже оформлена. Акеми переезжает со мной. Она займет должность начальника службы оперативной разведки.
– А... – Шинджиро бросил короткий, темный взгляд на стоящего позади Бакуго, – он?
Кацуки оскалился, засунув большие пальцы в карманы форменных штанов:
– А тебя это больше не касается, старче. Занимайся своей пернатой бабой и не суй нос туда, где летают снаряды.
– Бакуго-сан, соблюдайте субординацию, – машинально поправила его Ноа, поворачиваясь к выходу с платформы. – Шин. Иди к Акари. Ее нимб мерцал нестабильно последние двадцать минут. Целители тоже нуждаются в заботе после таких нагрузок.
Она начала спускаться по лестнице, ее сапфировая накидка мягко шуршала по металлическим перилам.
Бакуго задержался на верхней площадке на пару секунд. Он подошел к застывшему Шинджиро, поравнялся с ним плечом к плечу и тихо, так, чтобы не услышали внизу, бросил:
– Я не дам ей сдохнуть. Ни от кукольников, ни от ее собственной дури. Понял меня?
Шинджиро не поднял взгляда. Лишь его кулаки медленно, судорожно сжались:
– Если ты сделаешь ей больно, Бакуго...
– Она не из сахара, – оборвал Кацуки и спрыгнул с платформы вниз, даже не воспользовавшись лестницей, мягко погасив падение короткой вспышкой под подошвами.
***
Полдень накрыл Токио непривычным для поздней осени теплом. Смог рассеялся, смытый ночным дождем, и стеклянные громады небоскребов района Минато сияли под ярким солнцем, отражая бесконечный поток машин на многоуровневых эстакадах.
В просторной угловой квартире на сорок втором этаже жилого комплекса «Аврора» стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением климатической системы.
Мебели здесь почти не было — агентство только завершало переезд, и большая часть коробок стояла нераспакованной вдоль панорамных окон, выходящих на южную часть города.
Акеми спала прямо на широком сером диване в гостиной, свернувшись калачиком и накрывшись с головой своим собственным пушистым рыжим хвостом. После четырех часов непрерывного сенсорного сканирования и допросов задержанных боевиков «Затмения» героиня Кицунэ вырубилась в ту же секунду, как переступила порог, даже не сняв тактический жилет.
Ноа сидела на полу возле окна, поджав под себя колени.
На ней были простые свободные черные брюки и тонкий белый свитер с высоким воротом, полностью скрывавшим ключицы. Ее кобальтовые волосы были распущены и тяжелыми волнами падали на плечи. На коленях девушки лежал тонкий металлический кейс, который Акеми принесла из архивов Комитета перед тем, как рухнуть без сил.
Внутри лежали личные вещи семьи Хошики, изъятые с места трагедии восемнадцать лет назад.
Несколько пожелтевших фотографий в треснувших рамках. Старый серебряный брелок в виде компаса, принадлежавший отцу. Записная книжка матери с незаконченными рецептами традиционных новогодних блюд. И маленькая деревянная фигурка птицы — свистулька из светлого ясеня, испачканная с одного бока темным, несмываемым пятном засохшей крови.
Ноа осторожно взяла свистульку в руки.
Дерево было холодным. Она поднесла фигурку к губам, но не стала дуть. Память молчала. Никаких внезапных озарений, никаких потоков слез. Мозг по-прежнему держал глухую оборону, защищая сознание от смертоносного ужаса той ночи. Но теперь эта пустота больше не казалась бездонной черной ямой. Она была просто чистым полем, на котором предстояло построить что-то новое.
В дверь позвонили.
Звук зуммера был коротким, требовательным, нажатым с такой силой, будто человек по ту сторону намеревался вдавить кнопку прямо в бетонную стену.
Акеми на диване лишь недовольно дернула ухом, глубже зарываясь носом в шерсть хвоста.
Ноа аккуратно уложила свистульку обратно в кейс, защелкнула замки и поднялась на ноги. Ее шаги по светлому паркету были абсолютно бесшумными. Она подошла к прихожей и открыла тяжелую бронированную дверь, даже не взглянув на экран видеодомофона.
Она знала, кто там стоит, еще за полминуты до звонка: восходящие потоки теплого воздуха в вентиляционной шахте принесли знакомый запах пороховой гари задолго до того, как скоростной лифт достиг сорок второго этажа.
Бакуго стоял на пороге, привалившись плечом к дверному косяку.
Он сменил геройский костюм на гражданскую одежду: свободные темно-серые карго-штаны, тяжелые армейские ботинки и черную толстовку с наспех закатанными рукавами. На его предплечьях белели свежие полосы медицинского эластичного бинта — следы обработки ожогов и ссадин. В правой руке он держал большой крафтовый пакет с логотипом круглосуточной пекарни из Синдзюку, от которого одуряюще пахло корицей, свежим тестом и жареным мясом.
Его багровые глаза скользнули по ее домашнему свитеру, задержались на распущенных волосах и открытом шраме на щеке.
– Ты дверь нараспашку открываешь каждому встречному, стратег хренов? – проворчал он вместо приветствия, не сдвигаясь с места. – А если бы это были недобитки Рюсея с поясами шахидов?
– Система безопасности комплекса сканирует сетчатку глаза и тепловой след на входе в холл первого этажа, – ровно ответила Ноа, отступая на полшага назад и пропуская его внутрь. – Вероятность проникновения неавторизованных лиц составляет ноль целых четыре десятых процента. Кроме того, твоя тепловая сигнатура распознается датчиками за три квартала. Проходи.
Кацуки фыркнул, перешагнул порог и сбросил тяжелые ботинки у входа, аккуратно пнув их носком к стене. Он оглядел пустую, залитую полуденным солнцем прихожую, поморщился от вида спящей на диване лисицы и прошел на кухню, поставив крафтовый пакет прямо на полированную поверхность барной стойки.
– Жрать давай, – бросил он, плюхаясь на высокий барный стул и вытягивая длинные ноги. – Я с вчерашнего вечера ничего, кроме энергетика, в рот не брал. Эти идиоты из аналитического отдела мурыжили меня три часа. Требовали объяснить, почему я вломился в твой сектор без санкции.
Ноа подошла к стойке, достала две кружки и включила кофемашину.
– И что ты им ответил?
Кацуки оскалился, в его глазах вспыхнули знакомые опасные искры:
– Сказал, что у меня обострилась топографическая дезориентация, а потом пообещал разнести их серверную ко всем чертям, если они не перестанут тратить мое время. Отвяли моментально.
– Деструктивный метод взаимодействия с административным аппаратом, – заметила Ноа, пододвигая к нему кружку с дымящимся черным кофе. – Но в краткосрочной перспективе показывает высокую результативность.
– Вот именно. Учись, пока я добрый.
Кацуки запустил руку в пакет и вытащил большую картонную коробку. Внутри оказались горячие булочки с пряным свиным фаршем — тяжелая, калорийная еда, которую он всегда предпочитал после тяжелых боевых дежурств, — и несколько круассанов с шоколадом. Он пододвинул выпечку к ней:
– Жуй. Ты выглядишь так, будто тебя ветром с карниза сдует.
Ноа опустилась на соседний стул. Она взяла один круассан, надломила его тонкими пальцами. Горячий шоколад капнул на бумажную салфетку.
– Спасибо, – тихо произнесла она.
Кацуки замер с надкушенной булочкой в руке. Он медленно перевел на нее тяжелый взгляд, будто ожидал подвоха:
– Чего?
– Спасибо за то, что пришел прошлой ночью, – Ноа подняла на него свои топазовые глаза. В них больше не было холода. Лишь глубокая, спокойная ясность. – Мой расчет вероятностей не учитывал твоего вмешательства. Если бы ты не перехватил копье Рюсея, обрушение кровли ангара привело бы к гибели сорока двух человек, находившихся в центральной зоне. Моей кинетической энергии не хватило бы на одновременное удержание свода и постановку рассеивающего щита. Ты спас этих людей. И... ты спас меня.
Кацуки тяжело сглотнул, шумно опустив кружку на стойку. Кофе плеснул через край, но он даже не обратил внимания. На его скулах проступили темные, багровые пятна смущения, которые он тут же попытался скрыть за привычной свирепой гримасой:
– Заткнись ты уже со своей статистикой! Я приперся туда не ради людей и не ради твоих чертовых расчетов! Я приперся, потому что этот белобрысый кусок дерьма посмел раскрывать пасть на то, что принадлежит мне!
Ноа чуть наклонила голову набок, кобальтовая прядь скользнула по ее ключице.
– Я не являюсь чьей-либо собственностью, Бакуго-сан.
– Да плевать мне на юридические формулировки! – он подался вперед, упираясь локтями в столешницу, и его лицо оказалось в десятке сантиметров от ее лица. – Ты была моей соперницей до того, как этот мир вообще узнал слово «Бриз»! Ты была единственной сопливой девчонкой, которая не ревела, когда я взрывал перед ее носом петарды, а бросала мне в рожу комья грязи своим чертовым ветром! Я никому не позволю сломать тебя или стереть это к чертовой матери. Ни Рюсею, ни твоему святоше-братцу, ни тебе самой. Уяснила?
Ноа смотрела в его пылающие багровые глаза.
Она чувствовала жар его дыхания, видела крошечный шрам у него над левой бровью — след от осколка времен финальной битвы с Все За Одного. Этот человек прошел сквозь ад, разорвал свои собственные пределы и стал живым воплощением несокрушимой ярости. Но сейчас, глядя на нее, он не пытался победить.
Он просто держал рубеж. Рубеж ее собственной памяти, который сам же и охранял все эти долгие, одинокие восемнадцать лет.
– Уяснила, – негромко ответила она.
И тогда Ноа сделала то, чего Бакуго Кацуки не ожидал ни при каких тактических раскладах.
Она медленно протянула руку и коснулась его предплечья. Ее пальцы, прохладные, тонкие, аккуратно легли поверх белого эластичного бинта, чуть сжав напряженные мышцы. Вокруг ее ладони не возникло ветра — лишь слабое, едва уловимое дуновение, пахнущее свежим горным снегом.
Кацуки замер. Его тело на мгновение одеревенело, как будто сквозь него пропустили электрический разряд высокой частоты. Он не сбросил ее руку. Он даже не дернулся. Лишь его дыхание стало глубже, прерывистее, а пальцы, лежащие на столешнице, судорожно впились в гладкое дерево.
– Я вспомнила одну вещь, – произнесла Ноа, глядя на свои пальцы на его бинте.
– Какую? – хрипло выдохнул он.
– Переправу, – на ее губах появилась слабая, почти призрачная, но совершенно настоящая улыбка — первая за последние восемнадцать лет ее жизни. – Ту сосну над оврагом. Я не упала сама. Это ты бросил в меня шишку, когда я почти перешла на другой берег.
Бакуго моргнул один раз. Второй.
А затем его лицо исказилось в диком, абсолютно мальчишеском, торжествующем оскале, в котором не осталось ни капли злости.
– Ложь и провокация! – рявкнул он, но в его голосе звенел чистый, неподдельный восторг. – Ты сама оступилась, потому что ворон считала, курица слепая! Я бросил ту шишку уже после того, как ты полетела в крапиву!
– Траектория полета шишки исключала случайное падение, – Ноа убрала руку и спокойно откусила кусочек круассана. – Ты целился мне в затылок. Это было спланированное тактическое нападение с целью устранения лидера гонки.
– Да ты издеваешься?! – Кацуки вскочил со стула, едва не опрокинув его, и взмахнул руками, с которых сорвалось несколько радостных золотых искр. – Ты шла второй! Я был лидером, слышишь?! Всегда был первым!
– На три секунды медленнее меня по пересеченной местности, – парировала она, не моргая.
– А ну повтори, ветродуйка!
– На три целых и две десятых секунды, если быть точной.
– А-а-а-а, ну все, тебе конец! – Кацуки навис над ней, уперев кулаки в столешницу, но его оскал стал таким широким, что казалось, разорвет щеки. – Закончишь жевать — пошли на тренировочную площадку нижнего уровня! Я тебе наглядно продемонстрирую твои «три десятых секунды», номер пять!
– Вызов принят, номер три, – Ноа сделала глоток кофе, глядя на него поверх края кружки. – Но предупреждаю: расходы на восстановление полигона будут списаны с твоего личного счета в Комитете.
– Да подавись ты своими расчетами!
На диване в гостиной Акеми тяжело застонала, натягивая хвост на уши:
– Господи боже... перестреляйте их кто-нибудь транквилизаторами... Дайте поспать...
Но ее никто не слушал.
За окном простирался огромный, сияющий Токио. Город жил своей сложной, шумной жизнью, готовясь к новым штормам, к новым угрозам и битвам, которые неизбежно ждали впереди. Но здесь, на сорок втором этаже, посреди нераспакованных коробок и запаха свежего хлеба, наконец наступил абсолютный, безупречный штиль.
Ветер нашел свое пламя. И больше ничто в этом мире не могло заставить его утихнуть.