← Назад к обзору

Скорбь и ярость

Цена послушания

Гул в ушах Скотта не прекращался с самого полудня. Последний урок экономики превратился в изощренную пытку: буквы на листе теста расплывались, превращаясь в насмешливые рожицы, а голос тренера Финстока, вечно орущего о «целостности экономики» и «банкротстве», бил по натянутым нервам, как молот по наковальне.

Скотт смотрел на жирную красную букву «F», выведенную на полях его работы. Это было не просто фиаско. Это был приговор. Из-за бессонных ночей, из-за постоянного плача, который, казалось, въелся в сами стены дома Арджента, он не смог вспомнить даже элементарных терминов. Его мозг, затуманенный усталостью и подавленной яростью, просто отказался работать.

Когда он переступил порог дома, тишина показалась ему зловещей. Крис еще не вернулся — его машина отсутствовала на подъездной дорожке. Но в углу гостиной, в своей переносной люльке, лежал Кристофер-младший. Он не спал. Он смотрел на Скотта своими огромными глазами, и в этом взгляде оборотню чудилось осуждение.

Скотт швырнул рюкзак на пол. Звук удара заставил младенца вздрогнуть. Секунда тишины — и комнату прорезал первый, пробный всхлип, который быстро перерос в требовательный, надрывный крик.

– Опять? – прорычал Скотт, вцепляясь пальцами в собственные волосы. – Опять ты орешь?!

Он подошел к люльке. Внутри него клокотала черная, густая ненависть. Это существо забрало у него мать. Оно забрало у него нормальную жизнь. А теперь оно забирало его будущее, превращая его в двоечника и няньку.

– Заткнись! – крикнул Скотт, хватая люльку за края.

Его глаза вспыхнули золотом, когти непроизвольно высунулись, царапая пластик. На мгновение пелена гнева стала такой плотной, что Скотт занес руки, готовый просто швырнуть этот раздражающий сверток в стену, лишь бы наступила тишина. Лишь бы это маленькое сердце перестало стучать так громко, отдаваясь в ушах оборотня как насмешливый метроном.

Он уже приподнял люльку, его мышцы напряглись для броска, но в этот момент входная дверь открылась с негромким, но отчетливым щелчком.

Холодный воздух с улицы ворвался в душную комнату. Крис Арджент стоял на пороге, его взгляд мгновенно оценил ситуацию: перекошенное лицо Скотта, светящиеся глаза, занесенная для броска люлька и заходящийся в крике младенец.

– Поставь. Его. На место, – голос Криса был лишен эмоций, но в нем чувствовалась сталь, способная перерубить хребет любому монстру.

Скотт замер. Его трясло. Он медленно, с видимым усилием, опустил люльку на пол, но не отошел.

– Я больше не могу, Крис! – выкрикнул он, оборачиваясь к охотнику. – Я из-за него завалил экономику! Финсток вышвырнет меня из команды! Я не сплю, я не живу, я только и делаю, что слушаю этот проклятый ор!

Крис молча прошел в комнату. Он не стал утешать ребенка — сначала он подошел к Скотту. Охотник взял из рук парня измятый лист теста, который тот все еще сжимал в кулаке. Взгляд на красную оценку был коротким и тяжелым.

– Ты едва не убил своего брата из-за листа бумаги, Скотт? – Крис аккуратно положил тест на стол.

– Он мне не брат! – Скотт сорвался на рык, его клыки удлинились. – Он — паразит!

Удар пришел внезапно. Крис не использовал оружие — он просто нанес резкий, точный удар ладонью по лицу Скотта, сбивая того с ног. Оборотень рухнул на ковер, ошарашенно хватаясь за челюсть.

– Вверх, – скомандовал Арджент. – В спальню. Живо.

– Крис, я...

– Я сказал — вверх! – Крис прибавил громкости, и в его голосе прорезалась та самая ярость, которую он сдерживал месяцами.

Скотт, подавленный этой властью, поднялся и побрел по лестнице. Он знал, что будет дальше. Ночной урок был лишь предупреждением. Сегодняшний срыв перешел все границы допустимого в кодексе охотника и в законах человечности.

Когда Крис вошел в спальню, он уже держал в руке ремень. Тот самый, тяжелый, из толстой кожи, с массивной пряжкой. Он не стал запирать дверь. Он просто встал посреди комнаты, глядя на Скотта, который забился в угол у окна.

– Ты — истинный Альфа, Скотт? – Крис начал медленно наматывать конец ремня на ладонь. – Альфа, который теряет контроль при виде младенца? Альфа, который готов уничтожить единственное наследие своей матери из-за плохой оценки?

– Я просто устал... – прошептал Скотт, чувствуя, как по спине пробегает холодок страха.

– Ты не устал. Ты распустился. Ты решил, что раз я делю с тобой постель и дом, то я стал мягким. Ты ошибся.

Крис указал на кровать.

– Снимай штаны и ложись. На живот.

– Крис, пожалуйста... – Скотт сделал шаг назад, но уперся в подоконник.

– Я не буду повторять дважды, Скотт. Либо ты принимаешь наказание как мужчина, либо я закую тебя в аконитовые цепи в подвале до тех пор, пока ты не научишься ценить жизнь. Выбирай.

Скотт сглотнул. Он видел, что Крис не шутит. Охотник был в том состоянии холодного бешенства, когда любое сопротивление приведет лишь к худшим последствиям. Дрожащими руками парень расстегнул ремень, спустил джинсы вместе с бельем и лег на живот, утыкаясь лицом в подушку. Она всё еще пахла Мелиссой — едва уловимый аромат лаванды и медицинского спирта.

– Семьдесят пять, – холодно произнес Крис, вставая сбоку.

Первый удар разорвал тишину комнаты со свистом. Ремень врезался в бедра Скотта, оставляя мгновенно вспухшую багровую полосу. Скотт вскрикнул, его тело непроизвольно дернулось, когти вонзились в матрас.

– Ноль, – сказал Крис. – Если будешь дергаться, я начну заново.

Второй удар лег рядом с первым. Третий — чуть выше. Крис бил размеренно, вкладывая в каждый замах всю свою силу и всё разочарование. Он наказывал не просто подростка — он выбивал из него ту звериную часть, которая едва не совершила непоправимое.

– Десять... одиннадцать... – Скотт считал вслух, как того требовал Крис. Его голос дрожал и прерывался.

На двадцатом ударе кожа на ягодицах и бедрах стала ярко-пунцовой. Скотт кусал подушку, стараясь не выть по-волчьи. Боль была острой, жалящей, она прошивала всё тело, заставляя регенерацию работать на пределе, но Крис не давал ранам заживать, нанося удары снова и снова.

– Тридцать... – Скотт всхлипнул, его плечи содрогались. – Крис, хватит... я понял... я всё понял...

– Ты ничего не понял, – Арджент нанес удар с особой жестокостью. – Ты думаешь только о своей боли. А ты подумай о том, что чувствовал бы ты, если бы я не вошел в ту секунду? Ты бы смотрел на его мертвое тело и понимал, что ты — убийца. Хуже любого Питера Хейла.

Слова Криса ранили сильнее ремня. Скотт зажмурился, и слезы, которые он так долго сдерживал, наконец брызнули из глаз. Он представил маленькие ручки Криса-младшего, его беззащитность.

– Сорок два... сорок три... – продолжал он, глотая слезы.

К середине счета Скотт уже не пытался сдерживать крики. Каждый удар отзывался во всем теле огненной вспышкой. Его задняя часть превратилась в сплошное кровавое месиво, ремень оставлял глубокие следы, которые не успевали исчезать.

Крис не останавливался. Его лицо было каменным, рука двигалась механически. Он знал, что это жестоко. Он знал, что Дитон или Стайлз ужаснулись бы, увидь они эту сцену. Но он также знал, что в мире сверхъестественного дисциплина — это единственный способ выжить. Если Скотт не научится контролировать свой гнев по отношению к самым близким, он станет монстром.

– Шестьдесят... шестьдесят один... – голос Скотта превратился в сиплый шепот.

Он уже не чувствовал отдельных ударов — всё его тело ниже поясницы горело в адском пламени. Он чувствовал себя униженным, разбитым и маленьким. Вся его сила Альфы была бесполезна против этого человека с кожаным ремнем и железной волей.

Наконец, семьдесят пятый удар опустился на избитую плоть. Крис отнял ремень и тяжело задышал. В комнате пахло потом, кровью и озоном.

Скотт лежал неподвижно, его лицо было мокрым от слез и пота. Он не пытался встать или прикрыться. Он просто существовал в этом пространстве боли.

Крис отбросил ремень в сторону. Его руки слегка дрожали, но он быстро взял себя в руки. Он подошел к шкафу, достал чистую пеленку и смочил её холодной водой из кувшина, стоявшего на комоде.

– Перевернись, – уже мягче сказал он.

Скотт подчинился не сразу. Его движения были скованными, болезненными. Когда он наконец лег на спину, подтянув колени к груди, Крис увидел в его глазах не ненависть, а глубокое, выматывающее раскаяние.

Крис сел на край кровати и приложил влажную ткань к избитой коже. Скотт вздрогнул, но не отстранился.

– Ты должен понять одну вещь, Скотт, – Крис смотрел в окно, где начинали сгущаться сумерки. – В этом доме больше нет места для эгоизма. Мы оба потеряли Мелиссу. Но она оставила нам не проблему. Она оставила нам шанс на искупление. Этот ребенок — твоя стая. И если ты поднимешь на него руку, ты перестанешь быть моим сыном.

Скотт закрыл глаза, позволяя холоду воды немного притупить жар ожогов.

– Я... я не хотел, – прошептал он. – Просто всё навалилось. Тест... этот крик... я на мгновение перестал быть собой.

– Значит, ты должен найти способ быть собой всегда, – Крис убрал ткань и накрыл Скотта одеялом. – Спи сейчас. Я сам разберусь с Кристофером.

– Нет, – Скотт вдруг протянул руку и схватил Криса за запястье. Его пальцы были горячими. – Я... я помогу. Крис, я правда помогу. Дай мне его.

Арджент внимательно посмотрел на парня. Он искал признаки обмана или затаенной злобы, но нашел только искреннее желание исправить содеянное.

– Сначала приведи себя в порядок. Оденься. И спустись вниз через десять минут.

***

На кухне было тепло. Крис разогревал бутылочку с молоком, когда Скотт, прихрамывая и морщась при каждом шаге, вошел в дверной проем. Он надел свободные спортивные штаны, но даже они натирали избитую кожу.

Младенец, уже успокоившийся, лежал в своей люльке на кухонном столе.

– Возьми его, – сказал Крис, не оборачиваясь.

Скотт подошел медленно. Его руки всё еще немного дрожали. Он осторожно просунул ладони под спинку и голову малыша, поднимая его. В этот раз он не чувствовал раздражения. Он чувствовал хрупкость.

– Привет, мелкий, – тихо сказал Скотт. – Прости меня. Я... я дурак.

Ребенок замер, прислушиваясь к низкому голосу. Его маленькие пальчики вцепились в футболку Скотта.

– Корми его медленно, – Крис протянул бутылочку. – И следи за воздухом.

Весь следующий час они провели в тишине. Скотт сидел на стуле, стараясь не ерзать, чтобы не тревожить раны, и сосредоточенно кормил брата. Крис сидел напротив, чистя свой пистолет — привычное занятие, которое помогало ему думать.

– Что мне делать с экономикой? – спросил Скотт, когда ребенок наконец уснул у него на плече.

– Ты пересдашь её, – Крис отложил затвор в сторону. – Я поговорю с директором и Финстоком. Скажу, что у нас сложная семейная ситуация. Тебе дадут шанс. Но если ты провалишь его снова...

– Я не провалю, – твердо сказал Скотт. – Я буду учиться по ночам, когда он спит.

Крис кивнул. Он видел, что урок усвоен. Боль была временной, но осознание ответственности должно было остаться навсегда.

– Иди спать, Скотт. Завтра будет трудный день.

Скотт поднялся, бережно прижимая спящего Кристофера к себе. Он направился к лестнице, но на полпути остановился.

– Крис?

– Да?

– Спасибо.

Арджент ничего не ответил, лишь слегка наклонил голову.

В ту ночь в спальне Криса Арджента было тихо. Скотт спал на самом краю, его тело ныло от каждого движения, но его рука лежала на краю люльки, стоявшей вплотную к кровати. Оборотень чутко прислушивался к дыханию младенца, и каждый вдох маленького существа теперь казался ему не обузой, а обещанием.

Крис лежал рядом, глядя в потолок. Он знал, что впереди еще много битв — и с охотниками, и с монстрами, и с самими собой. Но сегодня он выиграл самую важную битву. Битву за душу своего пасынка.

Ремень, брошенный в углу комнаты, был напоминанием о цене, которую пришлось заплатить. Но глядя на то, как Скотт во сне инстинктивно придвигается ближе к люльке, защищая её своим телом, Крис понимал: это была цена, которую стоило отдать.

Семья — это не только любовь. Это дисциплина, жертва и общая боль. И теперь, в этой изломанной тишине, они наконец-то стали семьей.