← Назад к обзору

Скрытые чувства

Шёпот на грани сна

В коридоре больницы пахло безысходностью и дешёвым кофе из автомата. Время тянулось томительно медленно, превращая каждую минуту в бесконечность. Лёня сидел, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел на свои руки. На костяшках пальцев остались ссадины — он сам не заметил, как в порыве бессильной ярости ударил по бетонной стене заброшки, когда Ира сделала тот роковой шаг.

Артём мерил шагами узкий пролёт между рядами кресел. Его светлые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь торчали в разные стороны, а в глазах застыла такая вина, что на него было больно смотреть.

– Я же видел, что с ней что-то не так, – вдруг заговорил Артём, не переставая ходить. – Она неделю ходила как пришибленная. Спрашивал — молчит. Говорила, что просто не выспалась. А я, дурак, верил. Брат, называется...

– Перестань, Тёмыч, – глухо отозвался Кирилл, сидевший напротив. – Мы все хороши. Она для нас всегда была «мелкой», весёлой Иркой, которая подколет и убежит. Мы не хотели видеть, что она взрослеет и что ей больно.

Максим, который до этого листал дневник, найденный на базе, поднял голову. Его светло-коричневые волосы в свете ламп казались почти серыми.

– Ребят, вы почитайте, что она про дядю Серёжу пишет, – он указал на помятую страницу. – Она ведь его не просто любила. Он был для неё единственным доказательством, что мужчины не все сволочи. После того как её родной папаша свалил... Серёжа стал её опорой. И когда пришло это сообщение от полковника... это всё равно что у неё почву из-под ног выбили.

Лёня резко встал. Его рыжие волосы вспыхнули под люминесцентным светом, а челюсти плотно сжались.

– Больше никакой лжи, – отрезал он. – Когда она очнётся, мы вытрясем из неё всё, что она прячет. И я лично прослежу, чтобы ни одного ножа, ни одного лезвия в её радиусе не было. Я её из этой ямы за волосы вытащу, если придётся.

Дверь реанимационного отделения скрипнула, и из неё вышел врач в помятом халате. Парни тут же обступили его плотным кольцом.

– Родственники? – устало спросил доктор, поправляя очки.

– Я брат, – Артём шагнул вперёд. – Что с ней?

– Состояние стабильное, но тяжёлое, – врач вздохнул. – Перелом голени со смещением, закрытый перелом двух рёбер. Одно ребро действительно задело лёгкое, был небольшой пневмоторакс, но мы всё купировали. Повезло, что падение было самортизировано... вы говорите, поймать пытались?

– Да, – быстро кивнул Максим. – Мы её перехватили в воздухе, но не удержали полностью, она на асфальт ушла.

– Это её и спасло, – доктор посмотрел на парней с каким-то странным уважением. – Иначе последствия были бы фатальными. Сейчас она под седацией, спит. Ближе к утру переведём в обычную палату. Можете ехать домой, сейчас вы ей не поможете.

– Я остаюсь, – одновременно произнесли Лёня и Артём.

– Обоим нельзя, – покачал головой врач. – Только один в коридоре, и то — до утра.

Артём посмотрел на Лёню. В этом взгляде было всё: и братская ревность, и понимание того, как сильно рыжий любит его сестру.

– Оставайся ты, – Артём положил руку на плечо Лёни. – Ты ей сейчас нужнее. Она в дневнике написала... про лучик. Свети ей, понял? А мы с пацанами на базу, надо там всё подготовить. И матери её я сам позвоню... не знаю только, как.

Лёня кивнул, не в силах выдавить ни слова. Когда друзья ушли, он опустился на жёсткий стул прямо напротив дверей палаты.

Ночь прошла в полузабытьи. Лёня то проваливался в тяжёлый сон, где он снова и снова не успевал схватить Иру за руку на краю крыши, то вскакивал от звука шагов медсестёр. Перед глазами стояли строчки из дневника: «Ты — мой свет, Лёня. Но даже твоего света не хватило...»

– Хватит, Ирка, – шептал он в пустоту коридора. – Теперь хватит на двоих.

Около шести утра его разбудила медсестра.

– Молодой человек, её перевели в четвёртую палату. Она начинает приходить в себя. Можете зайти на пять минут, только тихо.

Лёня вошёл в палату, стараясь не шуметь кроссовками. Воздух здесь был пропитан запахом лекарств. Ира лежала на высокой кровати, бледная, почти прозрачная. Её короткое каре разметалось по подушке, а на лице виднелось несколько ссадин. Нога в гипсе была подвешена на специальной раме.

Он сел на край стула и осторожно взял её ладонь в свою. Рука была холодной.

– Солнышко, – тихо позвал он. – Слышишь меня?

Ресницы девушки дрогнули. Она медленно открыла глаза, и Лёня увидел в них туманную дымку боли и растерянности.

– Лёня? – её голос был едва слышным шелестом. – Я... я в аду?

– Нет, дурочка, – он горько усмехнулся, прижимая её ладонь к своим губам. – Ты в больнице. И если ты ещё раз решишь, что ад — это лучше, чем мы, я тебя сам туда заберу и обратно приведу.

Ира попыталась пошевелиться, но тут же поморщилась от резкой боли в боку.

– Рёбра, – пояснил Лёня. – Не дергайся. Врачи сказали, будешь как новенькая, только бегать на заброшки временно не сможешь.

Девушка отвела взгляд. По её щеке скатилась одинокая слеза.

– Дядя Серёжа... он погиб, Лёнь. Он был моим папой. Настоящим. А я даже не успела ему сказать, что знаю.

– Он знал, Ир, – Лёня пересел на край кровати, стараясь не задеть трубки капельницы. – Такие люди, как он, всё чувствуют. Он защищал тебя там, чтобы ты жила здесь. А ты? Что ты устроила? Ты о Тёме подумала? О Максе, о Кирилле? Обо мне?

– Я думала, вам будет проще, – прошептала она. – Я же только проблемы создаю. То ножи эти, то истерики...

– Дура ты, Ирка, – Лёня аккуратно заправил прядь её волос за ухо. – Мы твой дневник прочитали. Весь.

Ира замерла, и её лицо залил густой румянец, проступивший даже сквозь бледность.

– Весь? – переспросила она с ужасом.

– До последней строчки, – подтвердил он, и его голос стал глубже. – И про то, как я Тёму ругал, и про то, как ты меня любишь с первой встречи.

Она закрыла глаза руками, всхлипнув.

– Теперь ты меня возненавидишь. Это же... это слабость.

– Посмотри на меня, – потребовал Лёня.

Она нехотя отняла руки от лица.

– Это не слабость, – он смотрел ей прямо в глаза, и его рыжая челка чуть спадала на лоб. – Это то, что держало меня всё это время. Я ведь тоже боялся, Ир. Боялся, что я для тебя просто друг брата, просто «рыжий из компании». А когда ты спрыгнула... у меня сердце остановилось вместе с твоим.

Он наклонился и осторожно, почти невесомо, коснулся своими губами её лба.

– Больше никаких секретов. Никаких «я сама». Поняла?

Ира слабо кивнула, вцепляясь пальцами в его рукав.

– Лёнь... не уходи. Пожалуйста.

– Никуда я не уйду, солнышко, – он поудобнее перехватил её руку. – Сейчас пацаны приедут. Тёма там уже, наверное, всю базу на уши поднял, ищет тебе самые вкусные апельсины и лучшие костыли в городе.

В дверях палаты послышался шум. Через мгновение в проёме показались три головы: белобрысая, чёрная и светло-коричневая.

– Можно? – шёпотом спросил Артём, но, увидев, что сестра в сознании, тут же ворвался внутрь.

– Систр! – он подлетел к кровати, едва не сбив капельницу. – Ну ты и жаба, Ирка! Ты хоть представляешь, что я пережил?

– Тише ты, олень, – шикнул на него Кирилл, заходя следом. – Ей нельзя волноваться.

Максим поставил на тумбочку пакет с продуктами.

– Мы тут это... дневник твой на базе оставили, в сейф заперли, – сообщил он, стараясь выглядеть обыденно, хотя глаза у него подозрительно блестели. – Никто лишний не увидит.

Ира посмотрела на своих парней — на эту странную, шумную, но такую верную семью. Артём уже проверял, не жмёт ли ей гипс, Кирилл спорил с Максимом, можно ли ей йогурт, а Лёня... Лёня просто не выпускал её руку, и в его взгляде было столько тепла, что хватило бы согреть всю эту холодную больничную палату.

– Простите меня, – тихо сказала она, глядя на них.

– Простим, – Артём серьёзно посмотрел на сестру. – Когда встанешь на ноги. А пока — будешь терпеть нашу заботу. И учти, я теперь твой телефон проверять буду чаще, чем свой.

– Не наглей, Тёмыч, – вмешался Лёня. – Телефон — это личное. А вот заброшки для неё теперь под запретом пожизненно. Я лично патрулировать буду.

Ира впервые за эти сутки слабо улыбнулась. Боль в груди никуда не делась, и осознание потери дяди Серёжи всё ещё камнем лежало на сердце, но теперь этот камень не тянул её на дно. Его помогали нести четверо парней, которые стали её личным ополчением против тьмы.

– Лёня, – позвала она, когда друзья немного отвлеклись на обсуждение планов по её «реабилитации».

– Что, маленькая?

– Ты правда... мой лучик.

Лёня улыбнулся — той самой открытой, тёплой улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце.

– А ты — моё солнце. А солнцу не положено падать. Ему положено светить.

В окно палаты заглянули первые лучи настоящего утреннего солнца, разгоняя ночные тени. Впереди было долгое лечение, тяжёлые разговоры с мамой и долгие месяцы восстановления. Но сейчас, в этой тихой палате, Ира впервые за долгое время почувствовала, что она не одна. И что ради этого чувства стоит учиться дышать заново — даже если каждое дыхание отзывается болью в сломанных рёбрах.