← Назад к обзору

Сломанный тюльпан османской империи

Искра в пепле

Тишина в тронном зале давила, словно каменная плита. Она была густой, вязкой, наполненной невысказанными словами и затаенным горем. Султан Селим сидел на полу у тахты, на которой в тревожном забытьи метался его брат. Он не сводил глаз с Мустафы, боясь, что если отвлечется хоть на миг, это хрупкое, прерывистое дыхание оборвется навсегда.

Каждый судорожный вздох, каждый стон, срывающийся с искусанных губ, отдавался в душе Селима раскаленным железом. Он смотрел на впалые щеки, на пергаментную кожу, обтягивающую череп, на синеватые веки, под которыми беспокойно двигались глазные яблоки, и не узнавал его. Это был не тот Мустафа, чья тень нависала над всеми шехзаде с самого их рождения. Не тот лев, которого боялся и которым втайне восхищался весь мир. Это была лишь его тень, измученная, истерзанная, почти лишенная жизни.

«Отец… – думал Селим, и в груди поднималась волна ледяной ярости. – Что ты наделал? Ты завоевал полмира, но уничтожил собственную кровь. Ты оставил мне трон, построенный на костях моих братьев, и теперь просишь править империей, когда я не могу даже уберечь от кошмаров того единственного, кто остался?»

Султан осторожно коснулся руки Мустафы. Лед. Даже сквозь жар, исходящий от тела брата, его конечности были холодны, как у мертвеца. Селим резким движением поднялся на ноги. Хватит скорби. Скорбь не вернет румянец на эти щеки и не наполнит силой эти иссохшие мышцы. Нужны действия. Жесткие, быстрые, султанские.

– Стража! – его голос прорезал тишину, как удар ятагана.

Двое ага, застывших у дверей, вздрогнули и бросились внутрь.

– Повелитель.

– Главного лекаря ко мне. Немедленно. И всех, кого он сочтет нужным. Если через пять минут их здесь не будет, его голова украсит ворота дворца.

Стражники, бледнея, попятились и исчезли. Селим вновь опустился рядом с братом, накрывая его ледяную руку обеими своими, пытаясь согреть.

– Я здесь, Мустафа, – шептал он, обращаясь то ли к спящему брату, то ли к самому себе. – Я здесь. Больше никто не посмеет.

Не прошло и пяти минут, как в зал почти бегом ворвалась целая делегация. Впереди, тяжело дыша, шел седовласый главный лекарь, за ним семенили два его помощника с саквояжами, полными склянок и инструментов. Они остановились на почтительном расстоянии, не смея приблизиться.

– Повелитель, вы звали…

– Сюда, – властно махнул рукой Селим, не вставая. – Осмотрите его.

Лекарь с опаской подошел ближе. Его взгляд скользнул по изможденной фигуре на тахте, и на его лице отразился профессиональный ужас. Он поклонился.

– С вашего позволения, Повелитель… Нам нужно…

– Делайте все, что нужно! – рявкнул Селим. – Я хочу знать, что с ним. Я хочу знать, как это исправить. И я хочу, чтобы вы это исправили. Вашими жизнями отвечаете за его.

Это была не просто угроза. Это была клятва. Лекари переглянулись и, стараясь не издавать лишних звуков, приступили к делу. Один осторожно приподнял веко Мустафы, вглядываясь в зрачок, другой мягко нащупывал пульс на тонком, как тростинка, запястье. Главный лекарь склонился, прислушиваясь к его дыханию.

Их тихие, профессиональные прикосновения потревожили Мустафу. Он застонал громче, его тело выгнулось.

– Нет… не надо… – пробормотал он сквозь сон, пытаясь отстраниться. – Хватит…

Внезапно его глаза распахнулись. В них не было осмысленности, только животный, всепоглощающий ужас. Увидев над собой склонившиеся лица чужих людей, он закричал. Это был не крик воина, не рык шехзаде. Это был тонкий, отчаянный вопль затравленного зверя, который ждет нового удара.

Он попытался отползти, но слабость не позволила ему даже сесть. Его руки беспомощно заскребли по шелковой обивке тахты.

– Не трогайте! Прочь! – его голос срывался на хрип.

Лекари в ужасе отшатнулись.

– Прочь, я сказал! – крикнул на них Селим и тут же обернулся к брату, его голос мгновенно смягчился. – Мустафа! Мустафа, это я, Селим. Успокойся. Это лекари. Они пришли помочь.

Он взял брата за плечи, пытаясь удержать. Мустафа забился в его руках, его глаза, полные паники, метались по залу.

– Помочь? – он зашелся в горьком, лающем кашле, который сотрясал все его тело. – Они всегда так говорили. «Мы поможем тебе покаяться». «Мы поможем тебе очиститься». Не надо мне вашей помощи!

– Тише, тише, брат, – Селим прижал его голову к своей груди, как делал когда-то Джихангир, ища защиты. – Дыши. Просто дыши. Это мои люди. Мои. Они не посмеют причинить тебе вреда. Слышишь? Я Султан.

Слово «Султан» подействовало отрезвляюще. Мустафа замер. Дрожь все еще била его, но он перестал вырываться. Он медленно поднял взгляд на Селима. В нем уже не было паники, только бездонная усталость и недоверие.

– Твои люди… – прошептал он. – Значит, теперь пытать будут твои люди. Новая смена.

– Аллах, за что… – Селим зажмурился, чувствуя, как слова брата впиваются в него тысячами иголок. Он повернул голову к лекарям, которые жались у стены. – Говорите. Что вы успели понять?

Главный лекарь сглотнул, подошел на несколько шагов и начал говорить тихим, сбивчивым голосом:

– Повелитель… Состояние Шехзаде… оно критическое. Крайняя степень истощения. Мышцы атрофированы от долгого бездействия. Пульс слабый и неровный, сердце работает с огромным напряжением. Кашель… Судя по звуку и пене, что вы упоминали, у него воспаление в легких, возможно, от долгого пребывания на холоде и сырости. Ему не хватает воздуха. Но самое страшное, Повелитель… не тело.

Лекарь замялся.

– Говори! – потребовал Селим.

– Его дух, Повелитель. Он сломлен. Его разум отравлен страхом. Любое прикосновение, любой незнакомый голос вызывает панику. Он находится в постоянном ожидании боли. Лечить тело, когда душа умирает… это почти невозможно. Ему нужен покой, тепло, обильное питание… но он может отказаться от всего. Он может отказаться от самой жизни.

Селим слушал, и лицо его становилось все мрачнее. Он медленно опустил голову Мустафы обратно на подушки. Брат снова закрыл глаза, обессиленный вспышкой паники.

– Значит, так, – сказал Султан, поднимаясь во весь рост. Его тень накрыла лекарей, и они съежились. – Вы приготовите самые сильные укрепляющие отвары. Самые питательные смеси. Вы будете дежурить у его покоев круглосуточно. Я приказываю вам вырвать его из лап смерти. Если не получится… то вы последуете за ним. А теперь вон.

Врачи поспешно поклонились и почти выбежали из зала. Селим остался один на один с тишиной и спящим братом.

Он подозвал к себе верного Лалу Мустафу-пашу, который неслышно появился в зале.

– Паша. Прикажи подготовить покои. Старые покои Шехзаде Мустафы.

Лала Мустафа удивленно вскинул брови.

– Повелитель, но… эти покои давно не использовались. Может быть, лучше…

– Я сказал, его покои, – отрезал Селим. – Я хочу, чтобы там все было как прежде. Но лучше. Постель – из самого мягкого лебяжьего пуха. Одеяла – из кашемира. В покоях должно быть тепло, но не душно. Разожгите огонь в очаге. Принесите жаровни с сандалом и амброй. Никаких сквозняков. Все ковры вычистить. Всю мебель отполировать до блеска. Чтобы ни пылинки. Еду ему будут готовить мои личные повара. Ничего жирного, ничего острого. Легкие бульоны, протертые фрукты, молочные каши. И я лично буду пробовать каждое блюдо перед тем, как его подадут брату. Ты понял меня, Паша?

– Да, мой Повелитель. Все будет исполнено в точности.

– И еще. Никто. Никто, кроме меня, лекарей и двух самых надежных и молчаливых слуг, не войдет в его покои без моего личного разрешения. Никто.

Лала Мустафа-паша поклонился и удалился, чтобы исполнить приказ. Селим же вновь вернулся к брату. Он сам, с невероятной осторожностью, поднял его на руки. Мустафа не весил почти ничего. Его голова безвольно откинулась на плечо Селима. Султан нес его по гулким коридорам Топкапы, и каждый шаг отдавался болью в сердце. Слуги и стражники, попадавшиеся на пути, в ужасе падали ниц, не смея поднять глаз. Они видели своего могучего Повелителя, несущего на руках живой скелет, и не понимали, что происходит.

Покои Мустафы были уже полны суеты. Служанки меняли постельное белье, слуги разжигали камин. Воздух наполнялся ароматом чистоты и дорогих благовоний. Селим прошел мимо всех, подошел к огромной кровати и так же осторожно, словно боясь разбить драгоценную вазу, уложил брата на свежие простыни. Он укрыл его теплым одеялом до самого подбородка.

Мустафа во сне беспокойно повел плечами, устраиваясь в непривычной мягкости. Впервые за долгие годы его тело не ощущало холода камня или жесткости тюфяка.

Селим стоял над ним, глядя, как в свете огня из камина еще резче проступают тени на его лице. Он провел рукой по своим волосам и тяжело вздохнул. В этот момент в покои неслышно вошла Нурбану Султан. Она увидела мужа, стоящего у кровати, и фигуру, скрытую одеялом.

– Селим, – ее голос был мягок, но настойчив. – Весь дворец гудит. Говорят, ты привез Шехзаде Мустафу и…

Она подошла ближе и заглянула за плечо мужа. Увидев лицо спящего, она ахнула и прикрыла рот рукой.

– Великий Аллах… Это… это он?

– Он, – глухо ответил Селим, не оборачиваясь.

– Но… что с ним случилось? Он выглядит…

– Он выглядит так, как выглядит человек, которого медленно убивали годами, – отчеканил Селим.

Нурбану помолчала, приходя в себя от шока. Ее острый ум тут же начал просчитывать варианты.

– Селим, мой лев, мое сердце… Я сочувствую твоему горю. Но… ты уверен, что это мудро? Держать его здесь, в главных покоях? Оказывать ему такие почести? Что скажет Диван? Что подумают янычары, которые все еще помнят его? Они могут счесть это… знаком.

– Мне плевать, что они сочтут! – Селим резко обернулся, в его глазах сверкнула ярость. – Я Султан этой империи, а это – мой брат! Единственный, кто у меня остался! И он будет жить здесь. Он будет получать лучший уход, лучшую еду, лучшую одежду. И если кто-то, будь то визирь или простой конюх, посмеет усомниться в моем решении или проявить к нему неуважение, я сотру его в порошок. Тебе ясно, Нурбану?

Нурбану отступила на шаг. Она редко видела мужа в такой неприкрытой ярости. Она поняла, что сейчас любые политические доводы бесполезны. Здесь говорило не сердце правителя, а сердце брата.

– Я поняла тебя, Селим, – тихо сказала она. – Я лишь беспокоюсь о тебе. О твоей власти.

– Моя власть ничего не стоит, если я не могу защитить свою семью, – он снова отвернулся к Мустафе. – Оставь меня.

Нурбану поклонилась и вышла, оставив мужа наедине с его призраками.

***

Прошло несколько часов. Лекари принесли первый отвар. Густой, пахнущий травами и медом. Селим взял чашу у них из рук.

– Я сам.

Он сел на край кровати и осторожно коснулся плеча брата.

– Мустафа. Проснись.

Мустафа открыл глаза. На этот раз в них не было паники, лишь глубокая, тупая апатия. Он обвел взглядом незнакомые, но смутно знакомые покои. Камин, в котором плясали языки пламени. Резные узоры на потолке. Тяжелые бархатные шторы.

– Где я? – прошелестел он.

– Ты в своих старых покоях в Топкапы, – мягко ответил Селим. – Ты дома.

«Дома». Это слово снова резануло Мустафу. Он медленно повернул голову и посмотрел на Селима, на чашу в его руках.

– Что это? Яд? Наконец-то. Ты решил не мучить меня, как отец. Это милосердно, Селим.

– Это не яд, – терпеливо сказал Селим, хотя внутри у него все кипело от бессилия. – Это лекарство. Отвар, чтобы придать тебе сил. Тебе нужно выпить.

Он поднес чашу к губам брата. Мустафа плотно сжал их и отвернулся.

– Я не буду.

– Мустафа, не упрямься. Это для твоего же блага.

– Мое благо – это покой, – его голос был едва слышен, но в нем звенела сталь. – Я не хочу твоих лекарств. Я не хочу твоей еды. Я не хочу твоей жалости.

– Это не жалость! – Селим повысил голос. – Это забота!

– Забота? – Мустафа криво усмехнулся, и эта усмешка исказила его лицо. – Где была твоя забота, когда меня морили голодом в Амасье? Где была забота всех вас, когда моя мать умирала за стеной, слушая, как ее сын сходит с ума? Вы все ждали, когда я умру! Так чего же ты ждешь сейчас? Я почти готов. Не мешай мне.

Селим поставил чашу на столик. Его руки дрожали.

– Я не знал, – сказал он глухо. – Клянусь, я не знал, насколько все плохо. Отец писал, что ты под надзором, но здоров. Мы все думали…

– Вы все думали то, что вам было удобно думать! – перебил Мустафа, в его голосе появились злые нотки. – Вам было удобно считать меня предателем, чтобы спать спокойно в своих шелковых постелях. Удобно было верить отцу, который убивал своих сыновей одного за другим!

Он попытался приподняться на локтях, но тут же рухнул обратно на подушки, задыхаясь. Селим хотел помочь, но Мустафа отстранил его руку слабым движением.

– Не… трогай… меня.

– Хорошо, – Селим поднял руки в знак примирения. – Я не буду тебя трогать. Но ты должен поесть. Хотя бы немного. Ради меня.

– Ради тебя? – Мустафа медленно, с усилием, сфокусировал на нем взгляд. – Зачем я тебе, Селим? Живой я опасен. Мертвый – удобен. Зачем тебе эта… полумера? Этот живой труп. Чтобы показывать всем свое великодушие? Смотрите, Султан Селим так милостив, что не убил своего брата-предателя, а держит его во дворце, как диковинную зверушку?

Каждое слово было пощечиной. Селим чувствовал, как его терпение, его напускное спокойствие трещит по швам.

– Прекрати! – он вскочил на ноги, не в силах больше сидеть. – Ты думаешь, мне это нужно? Думаешь, я наслаждаюсь этим? Я смотрю на тебя и вижу всех нас! Вижу Мехмеда, Джихангира, Баязида! Я вижу, что с нами сделал отец и эта проклятая борьба за власть! Я смотрю на тебя и понимаю, что я остался один! Совершенно один на вершине мира, где каждый второй – враг, а каждый первый – лжец!

Он ходил по комнате, как тигр в клетке.

– Ты – моя кровь, Мустафа! Последняя нить, которая связывает меня с нашим прошлым, с тем временем, когда мы были просто братьями, а не соперниками! И я не позволю этой нити оборваться! Я вытащу тебя! Я заставлю тебя есть, я заставлю тебя пить эти отвары, я заставлю тебя снова ходить! Я Султан, и я приказываю тебе жить!

Он остановился, тяжело дыша, и посмотрел на брата. Мустафа лежал неподвижно, глядя в потолок. По его щеке медленно катилась одинокая слеза.

– Приказываешь? – тихо переспросил он. – Ты стал совсем как он. Отец. Он тоже любил приказывать. Приказывал мне быть сильным. Приказывал мне быть верным. А потом приказал мне умереть медленной смертью. Нельзя приказать жить, Селим. Так же, как нельзя приказать любить.

В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Селим опустился на стул, обессиленный этой вспышкой. Он потер лицо руками. Мустафа был прав. Приказами здесь ничего не добиться. Он действовал как Султан, а нужно было действовать как брат.

Он долго сидел молча. Потом встал, подошел к столику, где стояла нетронутая еда, приготовленная для Мустафы. Легкий куриный бульон, немного протертого яблока, кусок мягкого белого хлеба. Он взял ложку, зачерпнул бульон и поднес к своим губам. Попробовал. Потом отломил крошечный кусочек хлеба и тоже съел.

– Видишь? – сказал он тихо, не глядя на брата. – Яда нет.

Мустафа не ответил.

Селим снова сел на край кровати. Он не пытался больше кормить его. Он просто сидел рядом. Шли минуты, превращаясь в час. Слуги за дверью не смели войти. Дворец затих, погружаясь в сон.

Наконец Селим снова взял чашу с остывшим бульоном.

– Один глоток, – попросил он голосом, в котором не было ни власти, ни приказа, только бесконечная усталость и мольба. – Мустафа. Прошу. Всего один глоток. Не для Султана. Для брата.

Он поднес ложку к губам Мустафы. Тот лежал с закрытыми глазами. Селим уже решил, что все бесполезно, но в последний момент губы Мустафы дрогнули и слегка приоткрылись. Селим осторожно влил в них бульон. Мустафа с трудом сглотнул.

Это была крошечная победа. Капля в море отчаяния. Но это было начало.

Селим почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он поставил чашу и снова взял холодную руку брата в свою.

– Я не оставлю тебя, – прошептал он в тишину комнаты. – Слышишь? Что бы ты ни говорил, чего бы ты ни хотел, я не оставлю тебя. Мы выберемся из этого мрака. Вместе.

Мустафа не ответил. Возможно, он снова уснул. Но Селиму показалось, что пальцы брата в его ладони едва заметно дрогнули, словно отвечая на его прикосновение.

И в этот миг, в тишине роскошных покоев, среди теней прошлого и призраков мертвых братьев, в пепле выжженной души впервые за долгие годы блеснула крошечная, слабая, но упрямая искра. Искра надежды.