← Назад к обзору

Сломанный тюльпан османской империи

Память о солнце

Ночь не принесла Селиму покоя. Он не сомкнул глаз, проведя долгие часы в резном кресле у постели брата, вслушиваясь в каждый его вздох, в каждый стон, срывающийся во сне. Тьма за окнами сменилась серым предрассветным туманом, а затем первые лучи солнца коснулись шпилей минаретов, окрасив Стамбул в нежные, персиковые тона. Но в роскошных, утопающих в тепле и благовониях покоях Мустафы, казалось, царила вечная ночь.

Султан поднялся, разминая затекшие члены. Его взгляд упал на лицо спящего брата. Во сне он выглядел еще более хрупким и беззащитным. Резкие тени залегли под скулами, пергаментная кожа на лбу была влажной от пота. Время от времени его тело сотрясала мелкая дрожь, а пальцы сжимались, будто он пытался ухватиться за что-то в своих кошмарах.

Вчерашняя крошечная победа — один-единственный глоток бульона — казалась сейчас такой незначительной. Это была капля воды в пустыне. Селим понимал, что битва только начинается, и она будет долгой и изнурительной. Он не мог позволить себе слабость или отчаяние. Он — Султан. Он — щит.

Он неслышно вышел из спальни и подозвал стоявшего в соседней комнате верного слугу.

– Принесите завтрак. Для двоих. Точно такой же, как приготовили для Шехзаде. И позовите лекаря. Пусть ждет за дверью.

Когда через некоторое время на низком столике появился поднос, Селим лично все осмотрел. Две одинаковые пиалы с жидкой овсяной кашей на молоке с медом, протертые печеные яблоки и теплый травяной отвар. Запах был приятным, домашним, успокаивающим.

Он вернулся в спальню. Мустафа уже не спал. Он лежал с открытыми глазами, бездумно глядя в расписной потолок. Его взгляд был пуст, как у фарфоровой куклы.

– Доброе утро, брат, – тихо сказал Селим, присаживаясь на край кровати.

Мустафа не ответил, даже не повернул головы. Его неподвижность пугала больше, чем вчерашняя паника.

– Пора завтракать, – Селим взял одну из пиал. – Лекари говорят, тебе нужно набираться сил.

Молчание.

Селим вздохнул. Уговоры и приказы не работали. Нужно было пробовать что-то иное. Он поставил пиалу Мустафы на прикроватный столик, а свою взял в руки. Сел в кресло напротив кровати так, чтобы брат мог его видеть, если бы захотел, и начал есть. Медленно, без спешки, показывая, что это обычная еда.

– Вкусно, – заметил он в тишину. – Повара постарались. Почти как готовила наша покойная матушка, помнишь? Она всегда добавляла в кашу корицу. Говорила, что это согревает кровь.

При упоминании матери Мустафа едва заметно вздрогнул. Это было первое движение за все утро. Селим ухватился за эту ниточку.

– Я помню, как ты однажды опрокинул на себя целый котелок с горячей кашей, потому что спешил на тренировку с янычарами. Ты тогда так кричал, а Мехмед смеялся, пока матушка не отругала его. Тебе было лет десять.

Он говорил, а сам продолжал есть, наблюдая за реакцией брата. Мустафа медленно повернул голову и уставился на Селима. В его глазах не было тепла, только холодное, изучающее любопытство. Он смотрел, как Селим съедает свою порцию каши, запивает ее отваром.

– Зачем ты это делаешь? – наконец прошелестел его голос, сухой и потрескавшийся.

– Что именно? – спросил Селим, отставляя пустую пиалу.

– Этот спектакль. Ешь мою еду, рассказываешь сказки о детстве… Думаешь, я поверю в твою доброту?

– Я не прошу тебя верить, – ровно ответил Селим. – Я прошу тебя поесть.

Он взял пиалу Мустафы и ложку. Подошел к кровати.

– Я не буду, – Мустафа снова отвернулся к стене.

– Будешь. – В голосе Селима не было приказа, только тяжелая, упрямая уверенность. Он сел рядом и просто держал ложку с кашей на весу. Не подносил к губам, не настаивал. Просто ждал.

Прошла минута. Две. Пять. Тишина в комнате стала почти осязаемой.

– Уйди, – прошептал Мустафа.

– Не уйду.

– Я не хочу есть.

– А я хочу, чтобы ты жил. И пока моя воля сильнее твоего желания умереть, ты будешь есть.

Еще несколько долгих, напряженных минут. Наконец, Мустафа с тяжелым вздохом, полным бессильного раздражения, повернулся. Его взгляд был полон ненависти.

– Давай сюда, – прохрипел он.

Он сам, дрожащей рукой, взял ложку из пальцев Селима. Рука тряслась так сильно, что половина каши пролилась на одеяло. Он с трудом поднес ложку ко рту и проглотил. Потом еще одну. И еще. Он съел три ложки и оттолкнул руку Селима.

– Хватит.

– Хорошо, – тут же согласился Селим. – На сегодня хватит.

Он убрал поднос и помог брату выпить несколько глотков теплого отвара. Тот пил покорно, как будто уже истратил все силы на сопротивление.

В этот момент в дверь осторожно постучали.

– Повелитель, – раздался голос Лалы Мустафы-паши. – Совет Дивана ожидает вас. Визири собрались.

Селим нахмурился. Реальный мир, мир политики и власти, настойчиво требовал его внимания. Он не мог вечно сидеть у постели брата.

– Я скоро буду, – ответил он и повернулся к Мустафе. – Мне нужно идти. Но я вернусь. Лекарь осмотрит тебя. Он не причинит вреда, я приказал. Просто позволь ему сделать свою работу.

Мустафа снова отвернулся, никак не отреагировав. Селим вышел, плотно притворив за собой дверь. В приемной его ждал не только паша, но и главный лекарь.

– Что скажешь? – спросил Султан.

– Он поел, Повелитель. Это уже чудо, – лекарь говорил шепотом. – Три ложки – это больше, чем ничего. Его тело примет пищу. Нам нужно продолжать. Маленькими порциями, но часто. Отвары, бульоны, протертая пища. Если мы сможем наладить питание, у тела появится шанс бороться.

– Сделайте все необходимое, – отрезал Селим. – Я иду в Диван. Во время моего отсутствия к Шехзаде входить только лекарю и одному слуге для смены белья. Стража у дверей. Никого не впускать. Никого. Особенно… – он на мгновение запнулся, – особенно никого из гарема.

Лала Мустафа-паша понимающе склонил голову.

– Как прикажете, Повелитель.

***

Заседание Дивана было долгим и утомительным. Доклады послов, споры о налогах в новых провинциях, жалобы на пиратов в Средиземном море. Селим слушал, отдавал приказы, его лицо было непроницаемой маской. Никто из визирей не смел спросить о том, что волновало всех: о таинственном госте, ради которого Повелитель нарушил все дворцовые протоколы. Но напряжение витало в воздухе. Все знали. И все ждали.

Когда Султан наконец вернулся в свои покои, измученный и злой, его там уже ждала Нурбану. Она сидела на тахте, изящная и спокойная, но в ее темных глазах горел тревожный огонь.

– Селим, – она поднялась ему навстречу.

– Нурбану, я устал. Не сейчас.

– Именно сейчас, – она преградила ему путь. – Я не была у тебя в Диване, но я слышу, о чем шепчутся в гареме и во дворце. Ты привез его. Ты поселил его в покоях наследника. Ты ухаживаешь за ним, как за больным ребенком. Ты понимаешь, что ты делаешь?

– Я спасаю своего брата, – отчеканил Селим, проходя к столу и наливая себе воды.

– Ты ставишь под угрозу свою власть! – ее голос зазвенел. – Янычары… они любили его. Они до сих пор шепчут его имя. Увидев, что ты так носишься с ним, они могут решить, что ты слаб! Или что ты готовишь его… в преемники! Они могут поднять бунт!

– Пусть попробуют! – рявкнул Селим, ударив кубком о стол. Вода расплескалась. – Я утоплю в крови любой бунт! Мне надоело бояться теней, Нурбану! Всю жизнь мы боялись его тени. Теперь, когда от него осталась только боль, я должен бояться его снова?

– Ты должен думать о будущем! О нашем сыне! О Мураде! – Нурбану подошла ближе, ее голос стал тише, вкрадчивее. – Селим, мой лев. Я понимаю твое сердце. Но ты теперь не просто брат. Ты – Падишах. Твое каждое действие рассматривают под лупой. Твоя жалость может быть расценена как слабость. А слабых правителей эта империя сжирает.

– И что ты предлагаешь? – он посмотрел ей в глаза. – Снова отправить его в ссылку? Или прикончить, как поступил бы наш отец, чтобы спать спокойно? Этого ты хочешь?

Нурбану отшатнулась.

– Нет… Конечно, нет. Но… есть другие способы. Можно было бы поселить его в Старом дворце. Окружить заботой, но вдали от глаз. Вдали от Топкапы, от центра власти. Это было бы мудрее.

– Мудрость, которая убила всех моих братьев, мне не нужна! – отрезал Селим. – Он останется здесь. Под моей защитой. И под моим присмотром. И если ты, Нурбану, ценишь мое расположение, ты больше никогда не поднимешь эту тему. Более того, ты поможешь мне.

Она удивленно вскинула брови.

– Как?

– Ты проследишь, чтобы в гареме не было ни единого лишнего слова о нем. Пресекай любые слухи на корню. Жестоко. Я хочу, чтобы вокруг него была тишина. Полная тишина.

Нурбану долго смотрела на мужа. Она видела в его глазах ту стальную решимость, которая и привела его на трон. Спорить было бесполезно. И опасно. Она была умной женщиной и знала, когда нужно отступить, чтобы позже снова пойти в наступление.

– Хорошо, Селим, – мягко сказала она, кладя руку ему на плечо. – Я сделаю, как ты просишь. Я всегда на твоей стороне. Просто береги себя.

Она поклонилась и вышла. Селим остался один. Разговор с женой вымотал его еще больше. Она была права в своих опасениях. Но он не мог поступить иначе. Он посмотрел в сторону покоев брата. Ему нужно было вернуться туда. Только там, в этой тихой комнате, полной боли, он чувствовал, что делает что-то настоящее.

***

Когда он вошел, Мустафа сидел на кровати, свесив ноги. Рядом стоял лекарь, пытаясь уговорить его выпить лекарство.

– Шехзаде, прошу вас, это всего лишь травы. Они помогут вашим легким.

– Я не хочу, – упрямо мотал головой Мустафа. Его взгляд был прикован к двери. За ней, в коридоре, виднелись силуэты двух стражников-капыкулу. Их молчаливое присутствие давило на него.

– Что здесь происходит? – спросил Селим.

– Повелитель, – лекарь обернулся с облегчением. – Шехзаде отказывается принимать микстуру. И он… он все время смотрит на стражу. Мне кажется, они его пугают.

Селим посмотрел на брата. Мустафа сидел, сжавшись, его плечи были напряжены. Он действительно не сводил полного ужаса взгляда с двери. В его глазах Селим снова увидел ту панику, что была в первый день. Стражники. Конечно. В Амасье его тюремщиками тоже были стражники. Молчаливые, безликие фигуры, олицетворявшие волю отца, несшие боль и унижение.

Селим почувствовал укол вины. Он сам приставил их для защиты, а для Мустафы они были напоминанием о пытках.

Он вышел в коридор. Два аги вытянулись в струнку.

– Уйдите, – приказал Селим.

Они недоуменно переглянулись.

– Но, Повелитель, ваша безопасность… и безопасность Шехзаде…

– Я сказал, уйдите! – голос Селима был тих, но в нем прозвучал ледяной металл, не терпящий возражений. – Очистите коридор. До самого конца. Чтобы я не видел здесь ни одной живой души. Мой брат нуждается в покое, а не в тюремщиках. Его единственный страж здесь – я.

Аги, побледнев, поспешно поклонились и почти бегом удалились. Селим вернулся в комнату, оставив дверь приоткрытой.

– Все, – сказал он. – Там никого нет.

Мустафа недоверчиво посмотрел на пустой дверной проем, потом на Селима. Напряжение в его плечах медленно начало спадать. Он все еще не доверял, но видел, что угроза, пусть и мнимая, исчезла.

– Теперь ты выпьешь лекарство? – мягко спросил Селим.

Мустафа помедлил, потом кивнул. Он взял из рук лекаря чашу и залпом, морщась, выпил горькую жидкость.

– А теперь уходи и ты, – сказал он лекарю, не глядя на него.

Врач вопросительно посмотрел на Султана. Селим кивнул. Когда они остались вдвоем, воцарилась тишина. Мустафа не ложился. Он продолжал сидеть на кровати, глядя на свои руки – тонкие, с выступающими суставами и синеватыми венами.

Селим не знал, что сказать. Все слова казались фальшивыми и пустыми. Он просто сел в кресло напротив.

– Я приказал принести тебе новую одежду, – нарушил он молчание. – Из мягкого шелка и хлопка. Твои старые кафтаны… они тебе велики.

Мустафа горько усмехнулся.

– Конечно. От меня осталась половина.

– Мы это исправим, – упрямо повторил Селим.

Он ждал новой волны цинизма, упреков, ненависти. Но Мустафа молчал. Он медленно поднял голову и посмотрел на Селима долгим, тяжелым взглядом. Впервые в нем не было ни страха, ни ненависти. Только бесконечная, выжженная усталость и… что-то еще. Вопрос.

– Почему? – спросил он так тихо, что Селим едва расслышал.

– Что «почему»?

– Почему ты все это делаешь? Власть у тебя. Трон твой. Я тебе не соперник. Я даже не человек, а его тень. Зачем тебе возиться со мной? Нурбану права. Это опасно для тебя.

Селим замер. Он слышал разговор с Нурбану.

– Ты слышал…

– Стены здесь не такие толстые, как в моей темнице в Амасье, – безразлично ответил Мустафа. – Так почему? Из жалости? Чтобы потом показывать всем свою добродетель?

– Я уже отвечал тебе, – Селим подался вперед. – Потому что ты мой брат. Потому что, глядя на тебя, я вспоминаю не только о том, что с нами сделала власть, но и о том, какими мы были. Я вспоминаю, как ты учил меня держать меч. Как прикрыл меня перед отцом, когда я разбил его любимую персидскую вазу. Как мы все вместе прятались от учителей в саду… Я не хочу, чтобы от всего этого остался только пепел. Я хочу сохранить хотя бы память. Хотя бы искру.

Мустафа слушал, и маска безразличия на его лице дрогнула. В глубине его пустых глаз на мгновение промелькнуло что-то живое. Воспоминание. Память о солнце, которое когда-то светило и для него.

Он молчал так долго, что Селим подумал, будто разговор окончен. Но потом Мустафа снова заговорил, и его голос прозвучал иначе. Не так резко, без привычной горечи. Просто тихо и устало.

– Твой сын… Мурад… Как он?

Селим опешил. Этот вопрос, такой простой, такой нормальный, выбил его из колеи. Мустафа не спрашивал о себе, не проклинал судьбу. Он спросил о племяннике. О продолжении династии. В нем на миг проснулся не измученный узник, а старший в роду мужчина.

– С ним все хорошо, – ответил Селим, стараясь, чтобы его голос не дрогнул от подступивших эмоций. – Он в Манисе. Учится управлять санджаком. Уже совсем взрослый. Высокий, серьезный. Похож на… – он запнулся.

– На тебя? – закончил Мустафа.

– Нет, – Селим криво усмехнулся. – Скорее на деда. Такой же упрямый и уверенный в своей правоте.

Мустафа слабо кивнул, словно эта информация была для него важна. Он опустил взгляд.

– Береги его, Селим, – прошептал он. – Не позволяй ему пройти через то, через что прошли мы. Не делай из своих сыновей врагов.

Он говорил о Мураде, но Селим слышал в его словах имена всех погибших братьев: Мехмеда, Баязида, Джихангира.

– Я не позволю, – твердо пообещал Селим. И эта клятва была дана не Султану, а брату.

Мустафа медленно, с видимым усилием, снова лег на подушки и отвернулся к стене. Селим понял, что этот короткий разговор отнял у него последние силы. Но это был не просто разговор. Это был крошечный мостик, перекинутый через пропасть отчаяния.

Султан еще немного посидел в тишине, а затем тихо вышел из комнаты. Он шел по пустому, гулкому коридору, и впервые за последние сутки на его лице появилось что-то похожее на улыбку. Усталую, горькую, но все же улыбку.

Он спасет его. Он не знал как. Не знал, сколько времени это займет и чем ему придется пожертвовать. Но сегодня, услышав вопрос о Мураде, он понял, что где-то глубоко под руинами и пеплом, душа его брата еще жива. И за эту душу стоило бороться. Даже если против него будет весь мир.