Снова поверить
Тени утреннего света
...но из его горла не вылетело ни единого звука. Лишь сиплый, унизительный вздох, застрявший в пересохшей гортани.
Уэда Казутоши медленно опустился на колени. Его пальто, стоившее баснословных денег, волочилось по грязному, залитому пеной и копотью бетону. Человек, державший в страхе совет директоров крупнейшего логистического концерна Йокогамы, человек, чьего ледяного взгляда боялись сотни подчиненных, сейчас казался высохшей, пустой оболочкой. Трость с серебряным набалдашником откатилась к обугленным обломкам ящика с триггерами.
Его глаза цвета расплавленного янтаря смотрели на дочь снизу вверх. В них больше не было холодной спеси. Было лишь ошеломляющее, удушающее осознание катастрофы, которую он сотворил собственными руками.
– Я... я хотел защитить семью... – выдавил старик, и его пальцы судорожно заскребли по шершавому асфальту. – После смерти Саюри... дом опустел. А потом появилась твоя сила. Эта черная, жуткая тварь... Она шевелилась в углах детской! Она смотрела на меня твоими глазами! Я думал... я был уверен, что это проклятие! Что ты высосала ее жизнь еще в утробе, чтобы стать... этим!
– Нет, отец, – спокойно, с пугающей ясностью отозвалась Фуми. Ветер трепал ее длинные белые волосы, бросая пряди на лицо, но она даже не моргнула. – Ты не семью защищал. Ты защищал свою гордость. Тебе было невыносимо признать, что женщина, которую ты боготворил, умерла от банального порока клапана, а великий Уэда Казутоши со всеми своими миллиардами оказался бессилен. Куда проще было назначить чудовищем десятилетнего ребенка.
Она медленно покачала головой. Серебряная четырехконечная звезда в ее правом ухе тихо звякнула о воротник изорванной, опаленной рубашки.
– Ты травил меня цитрусом, надеясь, что мой организм сам сдастся. Ты запирал меня в подвале, чтобы не видеть напоминания о своем бессилии. А когда пришел Энчи, ты с радостью отдал ему оружие, деньги и триггеры, свято веря, что чужими руками очищаешь мир от таких, как я. Какая слепота. Ты сам вырыл себе эту могилу.
– Фуми... – позади нее раздался надломленный, полный невыносимой боли голос.
Девушка не спеша обернулась.
Офицер полиции Уэда Хисаши стоял в трех шагах от нее. Его тактическая форма спецназа была изорвана на плече, шлем валялся где-то на пожарной лестнице, а короткие черные волосы промокли от ночного тумана. На его лице, обычно таком же надменном и жестком, как у отца, застыла маска абсолютного крушения. Его фиолетовые глаза – зеркальное отражение глаз Фуми – лихорадочно бегали по ожогам на ее плечах, по разорванному ремню на правом бедре, по тонким, синюшным запястьям, на которых виднелись следы от многомесячного истощения.
– Фуми... это правда? – его голос сорвался на предательский шепот. Пистолет, который он только что поднял с земли, безвольно опустился вдоль бедра. – Все эти взрывы... конвой на Бейбридж... чиновник на верфи... Это был не ты?
Фуми посмотрела на старшего брата. Она помнила, как в детстве, еще до пробуждения тени, Хисаши катал ее на закорках по залитому солнцем саду. Помнила, как он обещал подарить ей самый большой набор красок, когда станет настоящим полицейским. А потом ей исполнилось десять. И брат перестал называть ее по имени. Он стал называть ее «угрозой обществу».
– Ты ведь следователь, Хисаши, – с горькой усмешкой произнесла она. – Ты гордился своим аналитическим умом. Ты арестовывал людей, опираясь на факты. Почему же, когда дело коснулось меня, тебе хватило анонимной бумажки от уличного сброда?
Хисаши отшатнулся, словно от удара хлыстом.
– Я... я верил отцу. Он говорил, что видел документы... Он говорил, что ты встречаешься с лидером боевиков...
– Я встречалась с парнем, который притворялся моим спасителем, – отрезала Фуми. – Потому что в родном доме мне не оставили даже права на дыхание. А когда я увидела, как он сжигает заживо человека, и попыталась сбежать, он превратил меня в террористку. И кто первым бросился за мной с приказом стрелять на поражение? Мой родный брат. Офицер Уэда, гордость департамента.
– Я не знал... Боже, Фуми, я клянусь, я не знал! – Хисаши рухнул на одно колено, впиваясь пальцами в собственное лицо. Плечи рослого спецназовца сотрясались в беззвучных, рваных рыданиях. – Я искал тебя, чтобы уничтожить... Я сам подписывал ориентировки... Что я наделал... Что я натворил?!
– Какая нелепая, какая приторная семейная драма, – раздался сбоку хриплый, захлебывающийся яростью голос.
Куникида Доппо резко дернул назад цепь антиэсперовских наручников, заставляя стоявшего на коленях Ёшимацу Энчи замолчать. Но лидер «Вестников смерти» не унимался. Его безупречный костюм превратился в грязное тряпье, лицо было испачкано сажей, а из разбитой губы сочилась темная кровь. Однако в ярко-зеленых глазах все еще полыхало безумие.
– Фумико! – прошипел он, оскалившись в зверином оскале. – Ты думаешь, ты победила?! Ты думаешь, эти детективы видят в тебе человека?! Для них ты такая же аномалия, опасный мутант с дефектной способностью! Твоя тень – убийца! Она проснется завтра, она сожрет твои мозги, и ты все равно захлебнешься в крови! Ты ничтожество без меня! Слышишь?! Без моей руки ты сдохнешь на помойке!
– Ох, как некультурно, – Дазай Осаму лениво подошел к арестованному, засунув руки глубоко в карманы своего бежевого тренча. Он слегка наклонился к Энчи, и в карих глазах детектива промелькнула бездна такой первобытной, абсолютной тьмы, что лидер террористов мгновенно захлопнул рот, поперхнувшись собственным ядом. – Знаешь, Ёшимацу-кун, я видел множество посредственных злодеев. Но ты... ты вызываешь у меня даже не злость, а банальную скуку. Манипулировать сломленной девочкой, прятаться за спиной старого дурака и называть огонь в три тысячи градусов «очищением»? Какая дешевая провинциальная постановка. В спецблоке тюрьмы для эсперов тебе будет о чем подумать следующие сорок лет. Если, конечно, тамошние обитатели не решат использовать тебя вместо обогревателя.
– Ублюдок... – процедил Энчи, но его голос дрогнул. Он впервые по-настоящему испугался – не полиции, не наручников, а этого странного человека в бинтах, чья аура заставляла кровь стыть в жилах.
В этот момент со стороны въезда на терминал послышался вой десятков сирен.
Сине-красные проблесковые маячки разрезали плотный предутренний туман, превращая руины четвертого причала в фантасмагорический театр теней. Тяжелые броневики Военной полиции и муниципальные патрульные машины с визгом покрышек перекрыли все выезды. Десятки бойцов в бронежилетах с автоматами наперевес оцепили площадку.
Во главе колонны быстрым, чеканным шагом шел суровый мужчина в строгом сером костюме и круглых очках – представитель правительственного Департамента по делам эсперов, сопровождаемый инспектором Минору из главного полицейского управления.
– Оружие на землю! Никому не двигаться! – разнеслось над терминалом через мегафоны.
Куникида спокойно шагнул вперед, поднимая раскрытое служебное удостоверение Вооруженного детективного агентства:
– Ситуация под контролем. Лидер террористической ячейки «Вестники смерти» Ёшимацу Энчи и его командиры нейтрализованы сотрудниками Агентства.
Инспектор Минору замер, переводя ошарашенный взгляд с закованного в кандалы Энчи на лежащих без сознания Тошио и Михо, затем на дымящиеся броневики с триггерами и, наконец, на застывшего на коленях Хисаши.
– Офицер Уэда?.. – нахмурился инспектор. – Что здесь происходит? Вы запрашивали группу захвата для ликвидации террористки Фуми Уэды! Где она?
Хисаши медленно поднялся на ноги. Его лицо было мертвенно-бледным, но спина распрямилась. Он посмотрел на инспектора, затем скользнул взглядом по отцу, так и оставшемуся сидеть в дорожной грязи, и наконец повернулся к сестре.
Фуми стояла посреди пепелища. Ее тень, обычно метавшаяся рваными клочьями, сейчас ровно и спокойно стелилась у ее ног, повторяя силуэт девушки. Никаких шипов. Никаких клыков. Лишь безмолвный контур.
Хисаши сделал глубокий вдох, сорвал с груди офицерский жетон и сжал его в кулаке.
– Террористки Фуми Уэды не существует, господин инспектор, – отчетливо, так, чтобы слышали все присутствующие офицеры, произнес Хисаши. – Все обвинения против моей сестры были сфабрикованы группировкой «Вестники смерти» при прямом участии и финансовой поддержке компании «Тайё Хэви Индастриз». Настоящий лидер боевиков – Ёшимацу Энчи. А соучастник поставок нелегального оружия и триггеров... президент корпорации, Уэда Казутоши.
По рядам оцепления прокатился глухой ропот.
– Хисаши! – в ужасе вскрикнул старик с земли. – Что ты несешь, неблагодарный щенок?! Я твой отец!
– Молчать, подозреваемый Уэда! – рявкнул Хисаши, и в его голосе зазвенела сталь, за которой пряталась глубокая, неизлечимая рана. – Вы арестованы за государственную измену, финансирование терроризма и соучастие в шести заказных убийствах. А я... – он повернулся к инспектору и протянул жетон вместе с табельным оружием, – прошу принять мой рапорт об отставке. Я проявил преступную халатность, пойдя на поводу у семейных предрассудков и нарушив устав следствия. Я готов понести любое наказание по закону.
Инспектор Минору растерянно принял жетон, после чего махнул рукой спецназовцам:
– Взять Ёшимацу и его людей в спецфургон с подавителями способностей! Президента Уэду – под стражу в следственный изолятор министерства юстиции! Немедленно оцепить груз с триггерами!
Казутоши пытался кричать, пытался вспомнить имена своих высокопоставленных покровителей, но двое рослых бойцов военной полиции бесцеремонно вздернули его на ноги, защелкнули наручники за спиной и поволокли к патрульной машине. Проходя мимо Фуми, старик в последний раз поднял на нее глаза. В них больше не было гнева. Лишь ледяная, старческая пустота человека, чей карточный домик из лжи и ненависти рухнул в одну секунду.
Фуми не отвела взгляда. Она смотрела на отца без злобы, без торжества и без жалости. Так смотрят на уходящий поезд, в котором случайно забыли старый, ненужный чемодан.
Прошлое уходило.
Когда грузовики и патрульные машины начали разъезжаться, унося с собой виновников ее многолетнего кошмара, на пирсе наступила непривычная, оглушительная тишина. Лишь волны лениво плескались о бетонные сваи.
Хисаши стоял в стороне, не решаясь подойти. Он казался потерянным ребенком в форме офицера полиции. Фуми медленно подошла к нему.
– Хисаши.
Парень вздрогнул и поднял на нее полные слез глаза:
– Фуми... Я знаю, что ты никогда меня не простишь. И не должна прощать. Я был слепцом. Я ненавидел эсперов, ненавидел мамино наследство... Я позволил превратить себя в цепного пса, готового разорвать родную кровь. Если бы я только... если бы я выслушал тебя тогда, на верфи...
– Ты не стал слушать, потому что боялся, – тихо произнесла девушка. Она протянула руку и на мгновение коснулась его плеча. Ее пальцы были холодными, но прикосновение было мягким, без тени угрозы. – Отец научил нас бояться. Но теперь его страх больше не имеет над нами власти.
– Что ты будешь делать? – хрипло спросил он. – Дома больше нет. Компанию конфискуют. Наше имя...
– Мое имя никогда не принадлежало компании «Тайё», – Фуми слегка улыбнулась уголками губ. – А твое... тебе придется очистить его самому, Хисаши. Не для меня. Для себя. Ты хотел быть хорошим полицейским? Вот и будь им. Закончи это расследование. Расскажи правду о каждом человеке, которого убил Энчи. Сними с меня эту вину перед городом. Это всё, о чем я тебя прошу.
Хисаши замер, затем судорожно кивнул, прижав кулак к груди:
– Я сделаю это. Клянусь тебе честью. Все обвинения будут сняты официально до полудня. Я лично выступлю на пресс-конференции.
Фуми отступила на шаг.
– Прощай, брат.
Она развернулась и пошла прочь по растрескавшемуся асфальту, не оглядываясь.
***
Первые лучи утреннего солнца пробились сквозь плотную пелену облаков, окрашивая воды залива Йокогамы в нежные перламутровые и розовато-золотые тона.
Дазай стоял на краю пирса, прислонившись спиной к чугунному швартовому кнехту, и задумчиво наблюдал, как чайки с криками кружат над мутной водой. Ветер трепал полы его пальто. Ацуши сидел на перевернутом деревянном ящике, бережно прижимая к боку забинтованную Йосано руку, но на его лице сияла широкая, искренняя улыбка. Куникида, отойдя на десяток шагов, уже строчил в своем неизменном блокноте, яростно вычеркивая пункты и что-то бормоча себе под нос о «срыве утреннего графика на целых три часа двадцать четыре минуты».
Фуми подошла к Дазаю и остановилась рядом.
Она взглянула на свои руки. Без браслета из бинтов. Без физического контакта с нейтрализующей способностью детектива.
В голове было... тихо.
Нет, тень не исчезла. Она по-прежнему жила внутри нее, свернувшись темным клубком где-то в глубине души, прямо за солнечным сплетением. Но это больше не был бешеный зверь, рвущий когтями рассудок. Это было эхо ее собственной силы. Инструмент. Часть ее естества, которую она перестала ненавидеть.
Многолетний гул прибоя в ушах, терзавший ее с десятилетнего возраста, превратился в едва слышный, мерный шелест ветра. Мигрень отступила. Впервые за двенадцать лет мир вокруг обрел четкие звуки: плеск волн, скрип корабельной оснастки, шелест страниц блокнота Куникиды.
– Ну как оно? – не поворачивая головы, с мягкой усмешкой спросил Дазай. – На вкус как свобода? Или пока еще отдает портовой соляркой?
Фуми невольно фыркнула – звук получился неожиданно легким, почти девичьим.
– Скорее паленым металлом. И немного морем.
– Отличное сочетание для Йокогамы, – детектив повернулся к ней, смерив девушку внимательным взглядом карих глаз. – Ты отлично справилась, Фуми-чан. Держать удар белого пламени Ёшимацу и одновременно подчинить взбесившуюся тень... Знаешь, в Портовой мафии за бойца с таким потенциалом отдали бы половину запасов элитного алкоголя Чуи.
– Я не хочу в мафию, – Фуми слегка вздрогнула, инстинктивно коснувшись чокера на шее.
– Боже упаси! – всплеснул руками Дазай с комичным ужасом на лице. – Я бы ни за что тебя туда не отдал. Там сыро, мрачно, все ходят с кислыми лицами и совершенно не умеют ценить красивую смерть! В Агентстве куда веселее. Хотя Куникида-кун, конечно, периодически пытается меня убить за несданные отчеты, но это сугубо из педагогических соображений.
– Дазай! Я все слышу! – не отрываясь от записей, рявкнул блондин в очках. – Если ты думаешь, что спасение города освобождает тебя от заполнения формы номер четыре для финансового отдела, то ты глубоко заблуждаешься!
Фуми посмотрела на них. На этого вечно ворчащего педанта с золотым сердцем. На неуклюжего юношу-тигра, готового закрыть собой незнакомку. На Дазая – человека, чье теплое прикосновение в сыром тумане доков стало для нее первым мостом в реальный мир.
– Дазай-сан, – тихо позвала она.
– М-м?
– Почему вы помогли мне? Тогда, на складе... Рампо-сан понял, что я не виновна, это ясно. Но вы... вы ведь могли просто нейтрализовать меня и сдать полиции. Сказать, что эспер с нестабильной тенью слишком опасен для общества. Мой собственный отец считал меня чудовищем. Почему вы не посчитали?
Дазай замолчал. Его насмешливая улыбка медленно растаяла, уступив место тому самому выражению лица, которое Фуми видела лишь на мгновение в доках: глубокому, печальному и бесконечно мудрому. Он перевел взгляд на горизонт, где над стальной гладью залива поднималось багровое солнце.
– Чудовищами не рождаются, Фуми-чан, – негромко произнес он. – Ими становятся, когда вокруг не остается никого, кто мог бы просто положить руку тебе на плечо и сказать: «Ты человек». Мне... довелось знать людей, которые утонули в собственной тьме просто потому, что никто не протянул им ладонь вовремя. Было бы непростительной глупостью позволить еще одной душе сгореть в чужом костре.
Он весело подмигнул ей, и серьезность момента мгновенно испарилась, словно утренний туман:
– К тому же, Рампо-сан категорически настаивал. А спорить с Рампо-саном чревато потерей всех сладостей в радиусе трех километров.
К ним подошел Ацуши, бережно держа в здоровой руке знакомую картонную коробку:
– Фуми-сан! Смотрите, она не пострадала. Я спрятал ее в служебной машине перед штурмом.
Фуми с замиранием сердца взяла коробку. Внутри лежали акварельный рисунок Яти и записка Каори. Огонь Энчи не коснулся их. Цвета заката над морем – ультрамарин и золото – казались еще ярче в лучах настоящего, проснувшегося солнца.
– Нам пора, – Куникида захлопнул блокнот с сухим стуком и подошел к группе. – В офисе нас ждет господин директор. Нужно оформить свидетельские показания Уэды-сан для прокуратуры, пока ее братец разбирается с полицейским управлением. А затем... у вас есть куда пойти, Уэда-сан?
Фуми опустила взгляд на рисунок. Пальцы сжали шероховатый край бумаги.
– Да, – ее голос звучал твердо, без тени сомнений. – Есть.
***
Район Мотомати в утренние часы был тих и прекрасен. Старинные европейские особняки, увитые плющом, чистые мощеные улочки, круто поднимающиеся в гору, и терпкий запах влажной листвы платанов.
Служебная машина Агентства плавно затормозила у небольшого двухэтажного дома с мансардой. На первом этаже располагалась небольшая художественная мастерская. Сквозь большие витринные окна виднелись мольберты, ряды натянутых холстов и банки с кистями.
Фуми вышла из машины. На ней больше не было изорванной в бою одежды: Йосано перед отъездом заставила ее надеть просторный мягкий свитер крупной вязки цвета топленого молока, прикрывавший ожоги на плечах, и удобные темные брюки. Но яркая оранжевая юбка осталась бережно сложенной в ее дорожной сумке как напоминание о четырнадцати месяцах борьбы.
На шее по-прежнему был черный чокер. На правом ухе тихо покачивалась серебряная звезда.
– Мы подождем здесь, – негромко произнес Дазай, опустив стекло автомобиля. – Иди. Твое время прятаться в тенях закончилось.
Фуми глубоко вздохнула. Морозный, чистый воздух наполнил легкие. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица, но это был не страх. Это было трепетное, щемящее предвкушение жизни.
Она поднялась по трем каменным ступеням крыльца. Над дверью висел медный колокольчик. Пальцы девушки коснулись латунной ручки, но нажать она не успела.
Дверь распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель.
– Я же сказала этому тупому агенту по недвижимости, что если он еще раз сунется со своими предложениями о выкупе мастерской, я сломаю ему мольберт о...
Высокая девушка с огненно-рыжими волосами, рассыпанными по плечам до самого пояса, замерла на пороге. В руке она сжимала тяжелый мастихин, перепачканный в охре. Ее необыкновенные двухцветные глаза – глубокая бирюза сверху и мягкий синий снизу – распахнулись так широко, словно она увидела привидение. На щеке темнело пятно синей темперы.
Осанаи Каори стояла, не шевелясь. Ее грудь тяжело вздымалась под просторным рабочим фартуком.
– Каори... – тихо, боясь разрушить мгновение, позвала Фуми.
Мастихин с глухим металлическим звоном упал на деревянный пол прихожей.
– Ах ты... мелкая... бестолковая... дура! – выпалила рыжая, и в следующую секунду ее сильные, тренированные руки сомкнулись вокруг шеи Фуми с сокрушительной силой.
Фуми выдохнула, уткнувшись носом в теплое плечо подруги. От Каори пахло льняным маслом, скипидаром, сухой травой и домом. Самым настоящим, безопасным домом.
– Каори, задушишь... – прохрипела Фуми, но сама вцепилась пальцами в ткань ее фартука так, словно боялась упасть в бездну.
– И задушу! Лично придушу! – всхлипнула Каори, но вместо этого прижала ее к себе еще крепче, зарываясь лицом в длинные белые волосы подруги. Ее плечи мелко дрожали, горячие слезы капали на светлую шерсть свитера Фуми. – Четырнадцать месяцев! Четырнадцать чертовых месяцев по подвалам! Ты почему не пришла раньше, идиотка?! Почему не сказала про этого ублюдка Энчи?! Я бы ему глаза выцарапала еще в прошлом году!
– Я боялась за вас... – слезы хлынули из глаз Фуми сами собой, смывая остатки застарелой боли. – Полиция искала меня... Отец...
– Плевать я хотела на твоего отца и на всю полицию Йокогамы разом! – яростно вытерла нос рукавом Каори, отстраняясь и беря лицо Фуми в свои перепачканные краской ладони. Ее разноцветные глаза горели неистовой, свирепой любовью. – Ты жива. Ты вернулась. Господи, какая же ты тощая... Тебя что, вообще не кормили?!
– Сестренка? Кто там пришел?.. – из глубины мастерской послышался топот босых ног.
В прихожую выбежала тринадцатилетняя девочка. Ее рыжие волосы были забавным образом собраны в два хвостика, один из которых сидел заметно выше другого. Темно-синие глаза Яти сонно моргали, в руках она сжимала палитру из оргстекла.
Увидев гостью, девочка застыла. Палитра с треском опустилась на тумбочку для обуви.
– Фуми-тян?! – взвизгнула Яти так, что медный колокольчик над дверью жалобно тренькнул.
В следующий миг маленькая рыжая молния с разбегу врезалась в Фуми, обхватывая ее за талию и утыкаясь носом в живот.
– Ты вернулась! Ты настоящая! Каори говорила, что ты на секретном задании, а в новостях все врут! Я нарисовала закат, ты видела?! Я научилась смешивать ультрамарин, как ты просила!
Фуми опустилась на колени прямо в прихожей, обнимая обеих сестер. Впервые за долгие, бесконечные годы она не чувствовала страха от чужих прикосновений. Ее тело не сжималось в ожидании удара, сердце не замирало от паники. Руки Каори и Яти не несли в себе угрозы. Они несли тепло, безусловное и бесконечное, как само небо.
– Я видела, маленькая, – Фуми поцеловала Яти в макушку, где смешно торчал кривой хвостик. – Это самый красивый закат на свете. Лучше настоящего.
– А этот... Энчи? – тихо, с неприкрытой ненавистью спросила Каори, когда они наконец поднялись с пола.
– Его арестовали. Навсегда, – спокойно ответила Фуми. – И отца тоже. Хисаши... Хисаши сам снял с меня все обвинения. Скоро по радио будет экстренный выпуск новостей.
Каори хмыкнула, скрестив руки на груди:
– Ну хоть у этого солдафона хватило мозгов под конец жизни. Ладно. Пошли на кухню. Я сейчас сварю кофе, а Яти испечет те сладкие блинчики с яблоками и корицей, которые ты любишь. Никаких лимонов, я помню! Я выкинула из дома даже чистящее средство с ароматом цитруса еще год назад!
Она развернулась, увлекая сестру за собой в дом, но Фуми на мгновение задержалась на пороге.
Она повернулась к улице.
Черный седан Агентства все еще стоял у тротуара. Сквозь открытое окно Дазай помахал ей забинтованной рукой – легкомысленно, тепло, по-свойски. Куникида коротко кивнул из-за руля, а Ацуши помахал обеими руками, широко улыбаясь. Мотор тихо заурчал, и машина плавно тронулась с места, растворяясь в утреннем потоке на залитой солнцем улице.
Фуми посмотрела на асфальт под своими ногами.
Солнце стояло прямо над крышами домов Мотомати. Ее тень лежала на каменных плитах крыльца – четкая, ровная, спокойная. Она больше не шептала кровавых проклятий. Она больше не была чудовищем из подвала.
Она была просто тенью. Естественной спутницей того, кто стоит на свету.
Фуми коснулась пальцами серебряной звезды в правом ухе, улыбнулась новому дню и шагнула внутрь дома, закрывая за собой дверь.
Тьма отступила. Настало утро.