Сомнения в ярком взоре
Там, где кончается бездна
Взрыв генератора Крэангов разорвал тишину ночного Манхэттена изнутри — не огненным хаосом, а слепящей, беззвучной сиреневой волной, которая высадила гигантский стеклянный купол пентхауса наружу. Миллионы хрустальных игл брызнули в темную бездну, озаряемые холодными огнями спящего мегаполиса.
Леонардо нес ее сквозь этот дождь из битого стекла и рушащихся бетонных перекрытий.
Его массивный панцирь принимал на себя удары падающих обломков арматуры. Каждый шаг лидера черепах отзывался тяжелым, глухим стуком подошв по трещащему мрамору, но руки, прижимавшие Виолу к груди, оставались неестественно мягкими, непоколебимыми. Он держал ее так, словно нес не закаленного наемника, а тончайший фарфор, готовый рассыпаться от одного неловкого движения.
– Донни, кислород! – сквозь рев рушащегося здания крикнул Лео. Голос сорвался, в нем звенели незнакомые для лидера панические нотки. – Не сбавляй подачу!
Донателло бежал рядом, спотыкаясь о куски лепнины, и обеими руками сжимал ручной дыхательный мешок, соединенный трубкой с маской на лице девушки. Пальцы мутанта впились в резиновый баллон, размеренно, ритмично сжимая его в такт слабому пульсу Виолы.
– Давление падает! – кричал гений, перекрикивая свист ветра. – Плазменный разряд вызвал обширную кавитацию тканей, у нее внутреннее кровотечение и травматический пневмоторакс! Нам нужно в лабораторию! Немедленно!
– Сюда! Чертова шахта лифта срезана, прыгаем по тросам на пожарную лестницу! – орал впереди Рафаэль.
Бунтарь несся напролом, сокрушая плечом заклинившие противопожарные двери. За ним, прикрывая отход, отстреливался Алекс. Рыжеволосый парень пятился спиной вперед, его пистолеты выплевывали свинец в последних киборгов, пытавшихся выбраться из огня. Сара бежала рядом, ее катана свистела в воздухе, срезая свисающие высоковольтные кабели.
– Блэйк, расчисти выход! – скомандовала Сара.
Черная тень пронеслась над их головами. Мутант-кот в три невероятных, грациозных прыжка преодолел остатки галереи, в полете выпустил когти и перерубил тяжелые цепи, удерживавшие аварийную решетку внешнего вентиляционного колодца. Решетка с грохотом рухнула вниз, открывая путь в промозглую темноту ночного тумана.
– Все вниз, живо! – крикнул Блэйк, зависнув на балке. Его кошачий хвост нервно метался, а рубиновые глаза в темноте пылали багровым пожаром.
Они падали сквозь дождь, цепляясь за пожарные лестницы, скользя по мокрым карнизам, пока грязный асфальт переулка не принял их в свои объятия. Там, в узком тупике за мусорными баками, уже рычал заведенным двигателем бронированный «Панциребус».
Майки первым распахнул тяжелую гидравлическую дверь:
– Заносите ее! Скорее, скорее!
Леонардо влетел внутрь, опустив Виолу на медицинскую кушетку в задней части фургона. Машина взревела, сорвалась с места, впечатывая всех в стены, и помчалась сквозь ночь, ныряя в заброшенный туннель метрополитена — вниз, туда, где холодный мир людей больше не мог достать тех, кто истекал кровью.
Виола почти ничего не видела.
Ее сознание плавало в густом, вязком киселе. Перед глазами стояли размытые пятна: изумрудная кожа, фиолетовые отблески пламени, синяя ткань повязки Лео, мокрая от его собственных слез. Боль в правом боку была такой невыносимой, что мозг пытался отключить нервную систему, погрузив тело в спасительную кому. Но каждый раз, когда темнота готова была сомкнуться над ней окончательно, до слуха доносился хриплый, умоляющий шепот:
– Дыши, Ви... Только дыши. Смотри на меня. Не закрывай глаза.
Она чувствовала тепло его трехпалой руки, сжимавшей ее онемевшие пальцы. В ее легких скрежетало, булькало, но благодаря прозрачной маске и размеренным нажатиям Донни кислород тонкой струйкой продолжал просачиваться в кровь, не давая искре жизни угаснуть.
«Я выстрелила...» – билась слабая, затухающая мысль. – «Сэм мертв. Все кончено... Почему же мне так тепло?..»
Затем фургон резко затормозил, двери с шипением распахнулись, и ее подхватили снова.
***
Запах ладана, старого сырого кирпича и сушеных трав сменил вонь горящего пластика.
– На стол! Осторожно с правым боком! – командный голос Донателло потерял всякую подростковую мягкость.
В лаборатории логова вспыхнули хирургические бестеневые лампы, самодельно собранные из автомобильных фар и линз. Их резкий белый свет обнажил кошмар: кожаная куртка Виолы на правом боку была сплавлена с плотью. Ожог от дезинтегратора представлял собой чудовищную воронку с обугленными, кровоточащими краями, вокруг которых венами расходились фиолетовые нити инопланетного мутагенного распада.
– Всем выйти, – глухо произнес мастер Сплинтер, бесшумно входя в круг света. Его кимоно шуршало, а морщинистая морда была строгой и сосредоточенной. – Вы будете мешать Донателло.
– Я останусь, – мгновенно отрезал Леонардо.
Он стоял над операционным столом, не выпуская руки девушки. Его собственное плечо, рассеченное клинком Тимьена, продолжало кровоточить, пачкая пластрон, но Лео даже не замечал этого. Его взгляд был прикован к бледному, как мел, лицу Виолы.
– Леонардо, ты ранен... – начал было Сплинтер.
– Я останусь, отец, – повторил лидер, и в его голосе прозвучала такая непреклонная, глухая тяжесть, что старый мастер лишь печально склонил голову.
– Хорошо, сын мой. Держи ее плечи. Если начнется конвульсивный шок, она не должна повредить иглу. Алекс, Сара — ждите в общей зале. Блэйк...
Мутант-кот даже не шелохнулся. Он сидел на корточках на верстаке у изголовья стола, прижав уши к голове. Его длинный черный хвост обвился вокруг собственных щиколоток.
– Я никуда не уйду, старик, – прошипел Блэйк, и в его голосе не осталось и следа от привычной ленивой насмешливости. – Я слышу ее сердце. Оно пропускает каждый четвертый удар. Если она начнет умирать, я почувствую это первым.
Сплинтер не стал спорить. Время измерялось секундами.
– Начинай, Донателло.
То, что последовало дальше, превратилось в бесконечный кошмар из звуков, запахов и боли.
Донни работал как безупречный механизм. Скальпель срезал обугленные остатки ткани. Лазерный коагулятор, собранный черепахой из деталей сканера Крэангов, с шипением прижигал разорванные сосуды, наполняя лабораторию тяжелым запахом паленого мяса.
Когда действие поверхностной анестезии на долю секунды ослабло, тело Виолы выгнулось дугой. Из-под кислородной маски вырвался глухой, страшный стон. Ее фиолетовые глаза распахнулись, остекленевшие от невыносимой муки, пальцы судорожно впились в руку Леонардо, царапая кожу короткими ногтями до крови.
– Держи ее! – крикнул Донни, вводя в вену длинную иглу с зеленоватым стабилизирующим раствором. – Это нейтрализатор клеточного распада! Он будет жечь, но это остановит дезинтеграцию!
– Я с тобой, Ви. Я держу. Я держу, слышишь?.. – шептал Леонардо, наклоняясь к самому ее уху, прижимая ее свободное плечо всем своим весом, позволяя ей ломать свои пальцы. – Смотри на меня. Не уходи в темноту. Борись. Ты же боец, Виола. Самый сильный боец, которого я видел.
Сплинтер опустил свои когтистые лапы на грудину девушки. Старый мастер закрыл глаза, читая древнюю мантру, и его пальцы с невероятной точностью надавили на ключевые акупунктурные точки вдоль ключиц и ребер.
– Дыши, дитя, – тихо произнес крыс. – Отпусти пепел. Впусти реку. Твое тело помнит, как жить. Вспомни и ты.
Тело Виолы мелко дрожало. В какой-то момент прибор контроля пульса, собранный Донни из старого осциллографа, издал протяжный, монотонный писк.
Линия на экране стала прямой.
– Остановка! – крикнул Донателло, бросая инструменты. Его голос сорвался на фальцет: – Адреналин прямо в миокард! Лео, качай!
Леонардо не стал ждать шприца. Он опустил ладони на центр ее груди, точно рассчитывая силу удара — так, чтобы запустить сердце хрупкого человека, но не сломать ребра своими мутировавшими мышцами.
Толчок. Еще толчок.
– Дыши, черт тебя дери! – взревел Лео, и по его щекам снова покатились слезы. – Ты спасла меня не для того, чтобы сдохнуть на этом столе! ДЫШИ!
Блэйк на верстаке издал дикий, утробный вой, спрыгнул на край стола и прижал морду к ее холодной щеке, отчаянно и громко замурлыкав на низких, вибрирующих частотах — древний кошачий инстинкт исцеления умирающего сородича.
Толчок. Треск разряда дефибриллятора Донни.
Тело девушки подбросило над простынями.
Тишина повисла в воздухе, густая и страшная. Секунда. Две. Три.
*Пик.*
Слабый, неровный всплеск на зеленом экране осциллографа.
*Пик... Пик...*
Грудь Виолы судорожно опустилась. Под маской образовалось облачко теплого пара.
Донателло обессиленно осел на пол, прислонившись спиной к металлическому шкафу с медикаментами, и закрыл лицо перепачканными в крови руками:
– Пульс сорок восемь... Стабилен. Дезинтеграция купирована. Она... она вернулась.
Леонардо медленно опустил голову на край операционного стола, уткнувшись лбом в край простыни рядом с ее ладонью. Его плечи мелко подрагивали.
В приоткрытую дверь лаборатории заглянул Рафаэль. Увидев ритмично поднимающуюся грудь девушки, громила шумно выдохнул, зажал рот кулаком и молча отвернулся, пряча покрасневшие глаза от стоявших в коридоре Алекса и Сары.
***
Виола проснулась от запаха жасмина.
Этот запах не имел ничего общего с гарью доков, машинным маслом или едким спиртом больниц. Он был мягким, глубоким, обволакивающим.
Она медленно, преодолевая тяжесть век, открыла глаза.
Потолок был сложен из старых кирпичей, перехваченных толстыми дубовыми балками. Сквозь бумажные перегородки раздвижных дверей сёдзи пробивался мягкий янтарный свет бумажных фонарей.
Додзё мастера Сплинтера.
Она лежала на традиционном японском футоне, укрытая тяжелым, теплым шерстяным одеялом. Правый бок был туго, профессионально забинтован, боль в нем притупилась, превратившись в глубокую, пульсирующую ноющую тяжесть. Но самым странным было другое.
Она дышала.
Сама. Без маски, без трубок, без ощущения, что в горло насыпали битого стекла. Воздух входил в легкие чисто, широко, словно внутри нее выломали старую, ржавую решетку.
Виола попыталась пошевелиться, но тяжесть в ногах заставила ее замереть.
У нее в ногах, свернувшись плотным черным клубком, спал кот.
Обычный черный кот с гладкой, лоснящейся шерстью. Его бока мерно вздымались, а кончик хвоста чуть заметно подергивался во сне.
Девушка смотрела на него несколько минут. Уголок ее рта дрогнул в едва заметной, слабой улыбке. Пальцы, все еще слабые после потери крови, медленно потянулись вперед и коснулись бархатной шерсти за ухом.
Кот мгновенно открыл глаза. Янтарные, круглые щелочки зрачков расширились.
Он не стал мяукать. Черное тело на мгновение окуталось легким маревом, шерсть удлинилась, силуэт вытянулся — и через секунду на краю футона сидел юноша с торчащими на макушке кошачьими ушами и рубиновыми глазами.
– Проснулась, соня? – хрипло, но бесконечно нежно прошептал Блэйк.
– Глупый кот, – выдохнула Виола. Голос звучал тихо, надтреснуто, но без спазма. – Ты опять спал на моих ногах. Они затекли.
– Я грел твои конечности, неблагодарная Тень, – он наклонился ближе, положив локти на колени. Под его красными глазами залегли глубокие темные круги. – Ты спала четверо суток. Донни трижды переливал тебе кровь. Твой рыжий дружок Алекс чуть не разнес лабораторию, требуя, чтобы его пустили быть донором, пока Донни не объяснил ему, что человеческая кровь без специальной очистки свернется от остатков плазмы.
– Четверо суток?.. – она нахмурилась, попытавшись приподняться на локтях, но резкая боль в боку заставила ее тихо зашипеть сквозь зубы.
– Лежи, идиотка, – мягко, но властно Блэйк уложил ее обратно, положив ладонь ей на плечо. – Тебя собрали по кускам. Ткани на боку только начали регенерировать. Если швы разойдутся, Донни лично привяжет тебя к кровати скотчем.
В этот момент створка двери сёдзи бесшумно отъехала в сторону.
В комнату вошел Леонардо.
Он нес деревянный поднос с глиняной чашей, от которой шел густой пар. На нем не было привычной синей повязки — лицо лидера черепах было открытым, и Виола впервые увидела, насколько молодыми, почти детскими были черты его лица, когда на них не лежала маска командирской суровости. На его левом плече белела свежая повязка.
Увидев, что ее глаза открыты, Лео замер. Поднос в его трехпалых руках едва заметно дрогнул.
– Ты очнулась, – произнес он так тихо, будто боялся спугнуть видение.
– Как видишь, – отозвалась Виола, разглядывая его. – И, кажется, я все еще жива. Вопреки законам физики и баллистики.
Лео подошел, опустился на колени рядом с футоном и поставил поднос на низкий столик. Блэйк молча поднялся, бросил на лидера черепах долгий, понимающий взгляд и неслышно выскользнул за дверь, оставив их вдвоем.
Леонардо смотрел на нее, не отрываясь. В его карих глазах бушевала целая буря: вина, облегчение, ярость и такая бездонная нежность, от которой Виоле стало не по себе.
– Зачем ты это сделала? – наконец спросил он. Его голос дрогнул. – Зачем, Виола? Ты просчитала траекторию. Ты знала, чем стреляет это оружие. Ты знала, что шансов выжить почти не было.
Виола медленно повернула голову к нему. Серебряные пряди разметались по подушке, фиолетовые глаза смотрели спокойно и прямо.
– Мой мозг выдал расчет, Лео, – ответила она. – Шанс твоего выживания был равен нулю. Дезинтегратор стер бы тебя за сотую долю секунды. Твоя броня, твой панцирь — ничто не спасло бы.
– И поэтому ты подставила себя?! – в его голосе прорвалась сдерживаемая боль. – Ты должна была отступить! Ты стрелок, твоя задача — держать дистанцию! Я лидер этой команды, защищать — моя обязанность! Не твоя!
– Заткнись, Лео, – негромко, но с той самой пассивной жесткостью, которая была ее визитной карточкой, оборвала его девушка. – Просто заткнись.
Она протянула бледную руку и коснулась его трехпалой ладони. Ее пальцы были холодными, его кожа — теплой и шероховатой.
– Двенадцать лет назад, – продолжила она, глядя в потолок, – я спряталась в шкафу. Я слышала, как умирает моя мать. Я ничего не сделала. Я дрожала от страха, сжимая в руках какую-то дурацкую куклу. А потом мой отец... он надел петлю, потому что был слаб. И я всю жизнь думала, что ненавижу мутантов. Думала, что ненависть делает меня неуязвимой. Что если я буду стрелять первой, мне больше никогда не будет больно.
Она повернула лицо к Леонардо.
– Но когда Сэм навел на тебя ствол... Я поняла кое-что. Если бы ты погиб там, на том мраморе, я бы снова оказалась в том шкафу. Снова осталась бы той беспомощной одиннадцатилетней девчонкой, вокруг которой умирают все, кто ей дорог. Я прыгнула не ради героизма, Лео. Я прыгнула, потому что не смогла бы дышать в мире, где тебя больше нет.
Леонардо замер. Воздух застрял у него в горле. Он медленно сжал ее холодные пальцы в своей широкой ладони, поднес их к своим губам и закрыл глаза.
– Ты сумасшедшая, Виола Каллен, – прошептал он, и его голос сорвался. – Абсолютно сумасшедшая.
– Сказала черепаха-мутант размером со шкаф, которая цитирует самурайские кодексы и живет в канализации, – слабо усмехнулась она.
Дверь сёдзи с грохотом распахнулась, разрушая интимность момента.
– ОНА ЖИВА-А-А-А! – восторженный вопль Микеланджело сотряс бамбуковые стены.
Майки влетел в комнату, балансируя на одной ноге с огромным термосом в руках:
– Я сварил суп! Настоящий! Без зефира, клянусь честью ниндзя! Только курица, рис и те волшебные водоросли, которые Донни прячет под замком!
Следом за младшим в додзё вошли остальные.
Рафаэль, тяжело переступая лапами, подошел к футону, скрестил руки на груди и уставился на Виолу своим фирменным хмурым взглядом. Но под этой напускной суровостью в его глазах стояло такое облегчение, что он казался почти смешным.
– Ну что, серебровласка, – буркнул Раф, опускаясь на корточки рядом. – В следующий раз, если решишь поиграть в мишень для тира, предупреждай заранее. Я тебе свой панцирь одолжу. Он покрепче твоих ребер будет.
– Договорились, Раф, – кивнула Виола. – В следующий раз привяжу тебя к себе скотчем.
Донателло, держа в руках неизменный планшет, мягко улыбнулся из-за спины брата:
– Твои легкие в порядке, Виола. Ожог повредил только внешнюю мышечную стенку и нижнюю долю правого легкого, но клеточный регенератор затянул альвеолы. Спазм больше не повторится. Мы полностью купировали аллергическую астматическую реакцию на мутаген. Ты сможешь дышать нормально.
Виола прислушалась к себе. Это было правдой. В груди было просторно. Больше не было того железного обруча, который сжимал ее ребра всю сознательную жизнь.
– Спасибо, Донни, – тихо, но от всего сердца произнесла она. – За все.
Из тени у входа вышли Алекс и Сара.
Рыжеволосый парень выглядел помятым, но его зеленоватые глаза сияли привычным озорством. Он подошел к футону и опустился на одно колено, вытаскивая из-за пазухи два черных свертка.
Тяжелый металл с глухим щелчком лег на деревянный пол рядом с ее рукой.
Ее пистолеты.
Идеально вычищенные. Затворы смазаны свежим оружейным маслом, на накладках рукоятей не осталось ни единого пятнышка запекшейся крови или копоти.
Виола замерла. Ее пальцы машинально дернулись. Никто и никогда не имел права касаться ее оружия. Это было табу, нарушитель которого рисковал жизнью.
– Я знаю твое правило, Ви, – мягко произнес Алекс, глядя ей прямо в глаза. – Но они лежали в луже крови Сэма. Механизмы забились гарью от плазмы. Я перебрал их сам. Заменил возвратные пружины на новые, подогнал ударники, как ты учила. Никакой чужой грязи. Они чистые.
Виола посмотрела на оружие. Затем перевела взгляд на Алекса — своего единственного друга из прошлой жизни, который знал каждую ее рану.
Она медленно протянула руку и накрыла своей ладонью его руку, лежащую на рукояти ствола. Не оттолкнула. Не вырвала пистолет.
– Спасибо, Алекс, – произнесла она. – Я знаю, что они были в надежных руках.
Сара улыбнулась, оперевшись на свою катану:
– С «Черной дырой» покончено, Ви. Мелисса и Тимьен выжили, но они бежали из города. Без Сэма организация развалилась за двое суток. Полиция и спецслужбы накрыли их склады в доках, лаборатории опечатаны. Город чист. По крайней мере, от этой заразы.
– А Кишимото?.. – спросила Виола, хотя знала ответ.
– Твоя пуля вошла точно по центру, – ровно ответил Алекс. – Он сгорел вместе с башней, когда рухнул генератор. От него остался только пепел.
Виола закрыла глаза.
Пепел. Тот самый пепел, с которого началась эта история. Но теперь этот пепел больше не оседал на ее легких. Он развеялся по ветру над Гудзоном.
В комнату неслышно вошел мастер Сплинтер.
Все мгновенно расступились, освобождая дорогу старому крысу. Сплинтер подошел к изголовью футона, опираясь на деревянный посох, и положил сухую, теплую ладонь на макушку девушки.
– Ты нашла свой путь сквозь бурю, дитя мое, – мягко произнес сенсей. – Твое сердце перестало быть полем битвы. Ты отдала кровь за тех, кого раньше считала монстрами, и тем самым победила величайшего из чудовищ — свою собственную ненависть.
– Я боялась стать такой же, как они, мастер, – прошептала Виола. – Боялась, что если перестану ненавидеть, то предам память матери.
– Любовь к матери не измеряется количеством пролитой крови врагов, – покачал головой Сплинтер. – Она измеряется тем, способна ли ты сохранить свет, который она зажгла в тебе перед смертью. Ты спасла моего сына. Ты защитила наш дом. Отныне ты — часть этого клана, Виола Каллен. Если ты сама этого пожелаешь.
Девушка посмотрела на них всех.
На мудрого старого крыса, заменившего отца четверым сиротам. На Донателло, прячущего добрую улыбку за экраном планшета. На Микеланджело, с восторгом дующего на ложку с бульоном. На Рафаэля, который изо всех сил старался казаться грозным, но не сводил с нее тревожного взгляда. На Блэйка, лениво помахивающего черным хвостом в углу. На Алекса и Сару, оставшихся верными до конца. И на Леонардо. Парень в синей повязке все еще держал ее за руку, и в его глазах читалось обещание: он никогда больше не позволит ей падать в бездну одной.
– Я желаю этого, мастер, – ответила она, и в ее фиолетовых глазах блеснули первые за много лет слезы — чистые, смывающие застарелую боль.
***
Прошло три недели.
Ночной воздух над Манхэттеном был по-весеннему свежим. Снег окончательно сошел, уступив место легкому, прохладному ветру, пахнущему первой зеленью из Центрального парка и дождевой водой.
Виола стояла на краю крыши полузаброшенного склада в доках — на том самом месте, где месяц назад Кишимото Сэм отдал ей приказ уничтожить мутантов.
На ней была новая черная куртка, свободные штаны и привычные набедренные кобуры с ее верными пистолетами. Рана на правом боку затянулась, оставив после себя широкий, неровный серебристый шрам — вечное напоминание о цене выбора. Но тело двигалось легко. Мышцы слушались безупречно.
Она сделала глубокий, полный вдох.
Легкие наполнились чистым воздухом ночи. Никакой боли. Никакого свиста. Никакого страха.
– Опять застыла на краю?
Леонардо неслышно опустился на парапет рядом с ней. Его катаны за спиной тихо звякнули. Синяя повязка трепетала на ветру.
– Я люблю эту тишину, Лео, – ответила Виола, повернув к нему голову. Серебряные пряди ее волос коснулись его плеча. – Но теперь я знаю, что она не должна быть пустой.
– Майки требует, чтобы ты вернулась к ужину, – улыбнулся черепаший лидер. – Он приготовил пиццу с тунцом и жареными бананами. Раф заперся в своей комнате и отказывается выходить, пока Майки не выбросит это в мусоропровод.
– Звучит как вызов моим вкусовым рецепторам, – хмыкнула она, и в ее взгляде промелькнула привычная, насмешливая искорка. – Придется пойти и спасти Рафаэля. Без него логово станет слишком скучным.
– Ты уверена, что готова вернуться на патрулирование? – Лео посерьезнел, окинув ее внимательным, заботливым взглядом. – Донни говорил, что нагрузки должны быть умеренными.
– Я готова, – твердо сказала Виола.
Она положила ладонь на рукоять своего пистолета, но на этот раз ее пальцы не сжимали сталь с судорогой паранойи. Оружие было просто инструментом. Защитой. Не смыслом жизни.
– Эй, голубки! – раздался сверху ленивый, бархатный голос.
На пожарную лестницу грациозно спрыгнул черный кот. Через секунду на кирпичном парапете уже стоял высокий юноша с черными ушами и насмешливыми рубиновыми глазами. Блэйк потянулся, гибко выгнув спину, и махнул хвостом:
– Если вы не поторопитесь, я съем эту безумную банановую пиццу один. Кошачий желудок переваривает даже токсичные отходы Майки.
– Только тронь мою порцию, глупый кот, – прищурилась Виола, – и я проверю, правда ли у кошек девять жизней.
– Обожаю, когда ты мне угрожаешь, маленькая Тень, – оскалил клыки Блэйк. – В этом столько неподдельной любви.
Леонардо тихо рассмеялся — открыто, свободно, закинув руку за спину и поправляя эфес меча:
– Пора домой.
– Пора, – согласилась Виола.
Она сделала шаг вперед и легко, без тени сомнения, спрыгнула с парапета в темный переулок, зная наверняка: те, кто летят следом за ней, никогда не позволят ей разбиться.
Тень растворилась в ночи. Но на этот раз город больше не был ее могилой.
Он стал ее домом.