← Назад к обзору

сталь обмана

Горький привкус свободы

Тишина в комнате после ухода Маши стала давящей. Никита стоял у открытого окна, вглядываясь в темноту сада, пока силуэт девушки окончательно не растворился за густыми зарослями малины. Прохладный ночной воздух обжигал разгоряченную кожу, но не помогал унять гул в ушах. Он всё еще чувствовал на своих губах вкус её поцелуев, а в воздухе витал тонкий аромат её духов, смешанный с запахом их недавней близости.

Никита обернулся и окинул взглядом комнату. Развороченный диван, скомканный плед, брошенная на пол подушка — всё кричало о том, что здесь произошло. Он лихорадочно начал поправлять простыню, пытаясь придать помещению хоть сколько-нибудь цивилизованный вид, но руки всё еще заметно дрожали.

Скрип половицы в коридоре заставил его замереть. Шаги были тяжелыми, размеренными — это был не суетливый шаг матери, а уверенная походка отца. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел Геннадий Викторович. Он не стал зажигать верхний свет, который Никита успел выключить, а просто прикрыл за собой дверь и щелкнул замком. В полумраке его фигура казалась огромной и угрожающей.

Отец молча прошел к единственному стулу у рабочего стола, развернул его спинкой вперед и сел, положив тяжелые руки на перекладину. Он долго смотрел на сына, который застыл у окна в одних шортах, не зная, куда деть руки.

– Ну что, Никита, – голос отца звучал глухо, но в нем не было ожидаемой ярости. Скорее, это была смесь усталости и разочарования. – Поговорим как мужчина с мужчиной?

Никита сглотнул, чувствуя, как во рту пересохло. Он понимал, что отпираться бессмысленно — его вид и состояние комнаты говорили сами за себя.

– Пап, я... – начал он, но Геннадий Викторович перебил его коротким жестом.

– Мать я отправил спать, – сказал отец, пристально глядя на сына. – Сказал, что ты просто переутомился и тебе нужно прийти в себя. Она женщина впечатлительная, ей не стоит знать, что её «мальчик» превратил дедовскую дачу в дом свиданий, пока находится под следствием.

Никита опустил голову, рассматривая свои босые ноги на старом ковре. Ему было стыдно, но в то же время внутри росло глухое раздражение.

– Я не превращал её в дом свиданий, – тихо, но твердо ответил он. – Маша — моя подруга. Единственный человек, который не отвернулся от меня, когда все остальные решили, что я вор и подлец.

– Подруга, значит? – отец усмехнулся, и в этой усмешке проскользнула горечь. – Знаешь, сын, я в твоем возрасте тоже не был святым. Но у меня на ноге не висел браслет, и над моей головой не висел срок. Ты понимаешь, в каком ты положении?

Геннадий Викторович встал и подошел к окну, встав рядом с сыном. Он был выше и шире в плечах — сказывались годы работы на заводе и суровая закалка. Никита невольно выпрямился, стараясь не выглядеть виноватым ребенком.

– Ты сейчас под микроскопом, – продолжил отец, понизив голос до шепота. – Адвокат из кожи вон лезет, чтобы доказать твою непричастность. Мы с матерью все сбережения отдали, чтобы тебя под домашний арест вытащили, а не в СИЗО гноили. А ты что делаешь? Ты хоть понимаешь, что если бы проверка приехала в этот момент? Или если бы Маша, не дай бог, закричала или соседи что-то заподозрили?

– Никто бы не закричал, – огрызнулся Никита, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. – Мы просто... мы просто люди, папа. Мне девятнадцать. Я заперт здесь уже четыре месяца. Ты знаешь, каково это — видеть мир только через забор? Я не имею права на жизнь? На чувства?

Отец резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул опасный огонек.

– Ты имеешь право на всё, когда ты свободен! – чеканя каждое слово, произнес Геннадий Викторович. – А сейчас твоя единственная задача — сидеть тише воды и ниже травы. Ты думаешь, я не вижу, как тебе тяжело? Думаешь, мне в радость видеть тебя здесь, как зверя в клетке? Но ты подставляешь не только себя. Ты подставляешь Машу. Если дело примет оборот «совращения» или еще какой-нибудь дряни, её по судам затаскают как свидетельницу. Ты об этом подумал своим... – отец выразительно посмотрел на его пах, – ...своим горячим сердцем?

Никита почувствовал, как краска снова заливает его лицо. Аргумент про Машу попал в самую цель. Он действительно не задумывался о том, что его статус «подследственного» накладывает тень на всех, кто находится рядом.

– Я люблю её, – честно сказал он, глядя отцу прямо в глаза. – Это не просто «снять напряжение». Она — всё, что у меня осталось нормального в этой жизни.

Отец вздохнул и потер переносицу. Напряжение в его плечах немного спало. Он подошел к дивану, бесцеремонно откинул плед и присел на край, там, где еще недавно лежала Маша.

– Любовь — это ответственность, сын. Особенно в таких обстоятельствах, – Геннадий Викторович посмотрел на смятую подушку. – Если ты её любишь, ты должен её беречь. А не тащить в свою яму. Ты уверен, что она понимает, во что ввязывается? Ей восемнадцать, у неё колледж, подружки, нормальная жизнь. А ты — парень с браслетом, которому светит реальный срок, если адвокат не справится.

– Мы справимся, – упрямо повторил Никита. – Маша верит мне. И я верю ей.

– Вера — это хорошо, – кивнул отец. – Но будь осторожен. Я не буду читать тебе нотации о морали, ты взрослый парень. Но если я еще раз увижу, что ты так рискуешь... я сам запрещу ей приходить. И мне плевать, что ты будешь на меня злиться. Я тебя из этой петли вытащу, даже если мне придется запереть тебя в подвале.

Никита промолчал. Он знал, что отец не шутит. Геннадий Викторович всегда был человеком слова, и его суровость была продиктована не отсутствием любви, а желанием защитить семью любой ценой.

– И еще одно, – отец встал и направился к выходу. – Уберись в комнате. И... достань то, что ты зашвырнул под кровать. Не позорься перед матерью утром. Она, конечно, догадывается, но прямые доказательства ей ни к чему.

Никита замер, пораженный наблюдательностью отца. Значит, он видел даже этот его панический жест.

– Спасибо, пап, – тихо сказал он в спину уходящему мужчине.

Геннадий Викторович остановился в дверях, не оборачиваясь.

– Завтра приедет следователь. Внеплановая проверка связи браслета. Будь в форме. И приведи лицо в порядок — у тебя на шее след такой, будто тебя вампир грыз. Замажь чем-нибудь или пластырь наклей, скажи, что комар укусил.

Дверь тихо закрылась. Никита остался один в звенящей тишине комнаты. Он подошел к зеркалу, висевшему на шкафу, и присмотрелся. Действительно, на ключице красовалось яркое багровое пятно — «метка», оставленная Машей в порыве страсти. Он невольно улыбнулся, коснувшись его пальцами.

Несмотря на тяжелый разговор с отцом, на душе было странно легко. Тайное стало явным, но мир не рухнул. Наоборот, теперь он чувствовал, что его отношения с Машей вышли на какой-то новый, пугающий, но безумно важный уровень. Это больше не были просто «посиделки за чаем». Это была борьба за право быть счастливым вопреки всему.

Он опустился на карачки и заглянул под кровать. Там, в пыли, лежал маленький блестящий квадратик упаковки. Никита достал его, вытер пальцами и на мгновение зажал в кулаке.

– Я выберусь отсюда, Маш, – прошептал он в пустоту комнаты. – Клянусь, я выберусь, и мы больше не будем прятаться по углам.

Он быстро прибрал в комнате, сложил диван и открыл окно еще шире, чтобы выветрить запах секса и страха. Завтра будет новый день, новые проверки и вечная борьба с системой. Но сегодня он впервые за долгое время заснул с ощущением, что он не просто заключенный под номером таким-то, а мужчина, которого любят и который готов горы свернуть ради своей свободы.

А внизу, на кухне, Геннадий Викторович долго сидел в темноте, слушая, как шумит старый холодильник. Он вспоминал свою молодость, свои ошибки и ту неистовую жажду жизни, которая сейчас бурлила в его сыне. Он понимал, что Никита прав — жизнь нельзя поставить на паузу, даже если на ноге пищит электронный датчик. Но он также знал, как легко эта жизнь ломается.

– Дурак ты, Никитка, – тихо произнес он, глядя на закрытую дверь в комнату сына. – Но, видать, в меня пошел. Такой же упрямый.

Утро на даче обещало быть солнечным. Роса еще лежала на траве, когда Маша, добравшись до дома, упала в свою постель, не раздеваясь. Её сердце всё еще пело, а перед глазами стоял образ Никиты — сильного, нежного и такого отчаянно влюбленного. Они оба знали, что это только начало. И что бы ни принес завтрашний день, эту ночь у них уже никто не сможет отнять. Глава их общей истории только начиналась, и она была написана не чернилами, а кровью, потом и вкусом запретной, но такой необходимой свободы.