← Назад к обзору

сталь обмана

Незваные гости в полночь

Первая волна страсти схлынула, оставив после себя приятную тяжесть в мышцах и туман в голове. Никита лежал на спине, глядя в потолок, и его грудь всё еще тяжело вздымалась. Маша пристроилась рядом, чувствуя, как по коже пробегает легкий холодок от ночного воздуха, проникающего в открытое окно. Казалось бы, на этом можно было закончить — тихая летняя ночь располагала к долгому сну в объятиях друг друга. Но тишина была обманчивой.

Никита повернул голову к Маше. В полумраке его глаза блеснули знакомым лихорадочным огнем. Месяцы воздержания и одиночества не могли быть утолены одним разом. Он чувствовал, что его тело, разогретое близостью, требует продолжения, и на этот раз он хотел отдать ей всё то внимание, которое копил в себе неделями.

– Маш... – прошептал он, приподнимаясь на локте. – Ты не представляешь, как долго я мечтал не просто о сексе, а о том, чтобы изучить тебя всю. Каждую складку, каждый сантиметр.

Он медленно спустился ниже, его поцелуи стали более влажными и настойчивыми. Маша тихо ахнула, почувствовав его горячее дыхание там, где кожа была особенно чувствительной. Никита действовал уверенно, его язык ласкал её нежно и в то же время жадно. Маша запустила пальцы в его русые волосы, прижимая его голову к себе, её бедра непроизвольно начали двигаться в такт его движениям. Это было томительное, тягучее наслаждение, от которого пальцы на ногах поджимались, а внизу живота всё скручивалось в тугой узел.

Маша не осталась в долгу. Когда волна удовольствия накрыла её, она потянула его наверх, заставляя подняться. Её глаза затуманились от нежности и желания. Она опустилась перед ним на колени прямо на старом диване. Никита затаил дыхание, когда её губы коснулись его. Это было соревнование в нежности и страсти, обмен чем-то гораздо более глубоким, чем просто физический контакт.

Его возбуждение вернулось мгновенно, еще более мощное, чем в первый раз. Маша, несмотря на свою неопытность в некоторых вещах, действовала интуитивно, ведомая чувствами к нему. Никита глухо стонал, запрокинув голову назад, его руки судорожно сжимали края дивана.

– Достаточно... – прохрипел он наконец, не в силах больше сдерживаться. – Я хочу снова чувствовать тебя внутри.

Он аккуратно повалил её на подушки, раздвигая её колени. Несмотря на то, что они уже были близки, этот момент казался еще более интимным. Никита вошел в неё медленно, смакуя каждое мгновение единения. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Он смотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько невысказанных слов, сколько не вместил бы ни один их долгий разговор за чаем.

Маша чувствовала его размеры — он действительно был крупным парнем, и сейчас, когда он двигался внутри неё так глубоко и ритмично, она ощущала себя полностью заполненной им. Каждое его движение отзывалось восторгом во всем теле.

– Я люблю тебя, Маш, – сорвалось с его губ в такт очередному толчку.

Она не успела ответить.

Внезапный резкий звук разорвал ночную тишину дачного поселка. Снизу, со стороны дороги, послышался скрип тормозов, а затем тяжелый, характерный лязг железной калитки, которую Никита забыл запереть на засов.

– Мы приехали! – звонкий голос матери Никиты, Натальи Петровны, прозвучал как гром среди ясного неба. – Никит, ты спишь? Мы решили сюрпризом, отец пораньше смену закончил!

– Господи, – выдохнул Никита, мгновенно замирая.

Маша почувствовала, как её обдало ледяным потом. Сердце, только что бившееся в экстазе, теперь колотилось от первобытного страха.

– Одевайся! Быстро! – Никита соскочил с дивана так резко, будто его ударило током.

Внизу хлопнула входная дверь. Послышались тяжелые шаги отца и шуршание пакетов. Родители Никиты не должны были приезжать до выходных, но судьба решила иначе.

– Никита, ты чего свет не зажег? – крикнул отец, Геннадий Викторович. – Опять в темноте сидишь?

В комнате наверху воцарился контролируемый хаос. Маша, дрожащими руками, пыталась нащупать в темноте свое белье. Она натянула трусики, едва не запутавшись в штанинах, и лихорадочно искала футболку. Никита в это время действовал как профессиональный диверсант. Он схватил использованный презерватив и, не долго думая, швырнул его в самый дальний угол под массивную дубовую кровать деда.

– Маша, в шкаф! Нет, поздно, они сейчас поднимутся! – шептал он, натягивая широкие спортивные шорты прямо на голое тело.

Маша успела накинуть футболку и джинсы, но застегнуть их не получалось — пальцы не слушались. Она забилась в угол дивана, накрывшись тем самым пледом по самые уши, делая вид, что крепко спит.

Никита стоял посреди комнаты, тяжело дыша. Его торс был покрыт испариной, волосы взъерошены, а лицо горело пунцовым цветом. Но самой большой проблемой было не это. Несмотря на шок и страх, его физиология не спешила сдаваться — под тонкими шортами его достоинство всё еще четко обозначало свое присутствие, и скрыть это было практически невозможно. Огромный бугор под тканью выглядел вызывающе, особенно в свете фонарика, который отец включил на лестнице.

– Никит? Ты чего не отзываешься? – Голова Геннадия Викторовича показалась в дверном проеме.

Отец щелкнул выключателем, и комнату залил яркий, безжалостный свет люстры.

Никита зажмурился на секунду, а затем попытался принять максимально естественную позу, чуть согнувшись в талии и прикрывая пах руками, будто он только что проснулся и потягивается.

– Пап... мам... вы чего так поздно? – Его голос предательски дрогнул. – Я... я заснул перед телевизором.

Наталья Петровна вошла в комнату следом за мужем, держа в руках сумку с продуктами. Её взгляд мгновенно упал на диван, где под пледом неподвижным коконом лежала Маша.

– Ой, а кто это у нас тут? – Мать прищурилась. – Машенька? Она что, заночевала?

– Мы фильм смотрели, – быстро проговорил Никита, чувствуя, как пот стекает по позвоночнику. – Поздно стало, автобусы уже не ходят, я сказал ей остаться на диване. Я сам... я на полу собирался.

Геннадий Викторович, мужчина суровый и проницательный, внимательно посмотрел на сына. Он заметил и лихорадочный блеск в глазах Никиты, и его странную позу, и то, как тяжело тот дышит. Взгляд отца скользнул ниже, к шортам сына, и он на мгновение задержался там. Никита готов был провалиться сквозь землю. Его «проблема» и не думала исчезать, наоборот, от адреналина пульсация стала только сильнее.

– На полу, значит? – хмыкнул отец, приподняв бровь. – Ну-ну. Что-то жарко у тебя тут, Никит. Окно настежь, а ты весь мокрый.

– Кошмар приснился, – ляпнул Никита первое, что пришло в голову.

Маша под пледом боялась даже дышать. Ей казалось, что стук её сердца слышен на всю округу. Она чувствовала себя преступницей, пойманной на месте преступления, хотя им обоим было по восемнадцать. Но ситуация с домашним арестом Никиты делала всё в десять раз хуже — любые проблемы с полицией или родителями могли сорвать его шансы на досрочное снятие браслета.

– Ладно, Наталья, пойдем на кухню, – внезапно сказал отец, беря жену за локоть. – Пусть молодежь «спит». Разберемся утром.

– Но Гена, я хотела Маше пирожков предложить... – начала было мать.

– Утром предложишь! – отрезал Геннадий Викторович и буквально вытолкнул жену из комнаты.

Перед тем как закрыть дверь, он еще раз посмотрел на Никиту. В этом взгляде не было злости, скорее какое-то странное понимание, смешанное с предупреждением.

– Шорты смени, герой, – негромко бросил он и закрыл дверь.

Как только шаги родителей стихли на лестнице, Маша откинула плед. Лицо её было белее полотна.

– Никита, мне конец. Они всё поняли, – прошептала она, сползая с дивана.

Никита наконец выпрямился, тяжело выдохнув. Он посмотрел вниз на свои шорты, которые всё еще топорщились самым бесстыдным образом.

– Да уж, скрытность — не мой конек, – он нервно усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку. – Маш, прости. Я не думал, что они приедут среди ночи. Отец... он мужик, он всё понял по моему виду. Но он не сдаст нас матери, иначе устроил бы скандал прямо здесь.

Он подошел к ней и обнял за плечи. Машу всё еще била мелкая дрожь.

– Тебе надо уходить через окно, – серьезно сказал он. – Если ты выйдешь через дверь утром, мама устроит тебе допрос с пристрастием о ваших планах на свадьбу. А через окно... тут невысоко, по крыше пристройки спустишься.

– А мой велосипед? – вспомнила Маша.

– Я его спрячу в сарай, скажу, что ты уехала на такси еще вечером, а велосипед сломался и ты его оставила. Заберешь через пару дней.

Никита помог ей привести одежду в порядок, застегнул непослушную молнию на её джинсах. Несмотря на риск, он не удержался и коротко поцеловал её в лоб.

– Это было лучшее, что случалось со мной за всё время ареста, – тихо сказал он. – И никакие родители этого не испортят.

Маша посмотрела на него, на его широкие плечи, на этот беспорядок в комнате, который еще хранил запах их близости. Страх начал постепенно отступать, уступая место какому-то бесшабашному азарту.

– Ты сумасшедший, Никита, – улыбнулась она. – И презерватив... ты его действительно под кровать зашвырнул?

– Завтра достану. Главное, чтобы дед не решил там пропылесосить, – он подмигнул ей.

Он помог ей выбраться на козырек пристройки. Маша ловко спрыгнула в мягкую траву сада. Оглянувшись, она увидела силуэт Никиты в окне второго этажа. Он помахал ей рукой.

Пробираясь через кусты к забору, Маша чувствовала, как ночная прохлада успокаивает горящие щеки. Это лето, которое должно было стать скучным и тоскливым из-за ареста друга, внезапно превратилось в самое острое приключение в её жизни. Она знала, что завтра будет непростой разговор, что Никита будет краснеть перед отцом, а она — прятать глаза при встрече. Но она также знала, что вернется сюда снова. Потому что этот голод — не только сексуальный, но и душевный — теперь стал их общим секретом, который связывал их крепче любых браслетов на ногах.

Никита же, оставшись в комнате, еще долго не мог уснуть. Он сел на диван, прислушиваясь к голосам родителей на кухне. Его тело всё еще помнило тепло Маши, а под кроватью, в пыли, лежал немой свидетель его маленького триумфа над системой и обстоятельствами. Он понимал, что отец потребует объяснений, но сейчас это казалось такой мелочью по сравнению с тем ощущением жизни, которое подарила ему Маша. Домашний арест продолжался, но стены этого дома больше не казались ему такими тесными.