Сталкер Шаст
Анатомия покорности
Утро не принесло спасительного облегчения, не стёрло произошедшее как дурной сон. Реальность обрушилась на Арсения ещё до того, как он открыл глаза: по весу чужой тяжёлой руки, по-хозяйски обвивавшей его талию, по мерному, тёплому дыханию, щекотавшему шею сзади, и по шелесту незнакомого шёлкового белья.
Тело затекло. Арсений лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть глубже обычного. Он вслушивался в тишину просторной спальни. Где-то далеко за толстыми стеклопакетами монотонно гудел утренний город, жил своей обычной жизнью: люди спешили в метро, матери вели детей в школы, коллеги в их офисе наливали первый кофе и недоумевали, почему стол Попова пуст.
«Они не поверят в письмо», – с отчаянной надеждой подумал Арсений, глядя в потолок, на котором плясали холодные блики утреннего солнца. – «Серёжа знает, что я никогда бы не бросил проект посреди квартала. Он придёт ко мне домой. Начнёт звонить...»
– Ты уже не спишь, радость моя?
Голос Антона, хриплый со сна и оттого ещё более низкий, раздался у самого уха. Рука на талии Арсения сжалась крепче, притягивая его ближе, вминая спиной в горячую грудь. Антон уткнулся носом между лопаток Арсения и шумно, с наслаждением вдохнул.
– Доброе утро, – пробормотал Шастун, и его губы мягко коснулись обнажённой полоски кожи над воротом пижамы.
Арсений вздрогнул от этого прикосновения, как от удара током, но заставил себя не дергаться. Паника была плохим союзником. Если Антон сумасшедший – а в этом Арсений уже не сомневался ни секунды, – открытое сопротивление могло спровоцировать вспышку насилия. Вчерашний холодный взгляд Шастуна на кухне ясно дал понять: границы дозволенного определяет только он.
– Который час? – сухо спросил Арсений, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Половина девятого, – Антон сладко потянулся, не разжимая объятий. Звякнули его многочисленные браслеты, которые он, кажется, не снимал даже на ночь. – Понедельник. Представляешь? Нам не нужно никуда идти. Никаких планерок, никаких отчётов. Только ты и я.
– Антон, пусти. Мне нужно в ванную.
Шастун помедлил пару секунд, словно взвешивая эту просьбу, а затем неохотно разжал кольцо рук.
– Конечно. Иди, Арс. Там всё готово для тебя. Новая зубная щётка, твоя паста... полотенца я повесил синие, как ты любишь.
Арсений сел на кровати, спустив ноги на пушистый ковёр. Голова слегка кружилась, но мышцы уже слушались лучше, чем накануне. Он оглянулся: Антон лежал на боку, подперев щеку ладонью, и смотрел на него тем самым взглядом, от которого Арсению становилось жутко. Взглядом человека, который наконец-то получил в единоличное владение редчайшую драгоценность и теперь не может налюбоваться.
– Иди, не бойся, – с мягкой улыбкой подбодрил Антон. – Я пока займусь блинчиками.
Арсений поднялся и направился к двери в ванную, совмещённую со спальней. Едва за ним закрылась матовая стеклянная дверь, он бросился к замку. Защёлки не было. Механизм был аккуратно демонтирован, на его месте зияла круглая металлическая заглушка.
Прислонившись лбом к холодной плитке, Арсений тяжело задышал.
«Спокойно. Думай. Анализируй», – приказал он себе, глядя в зеркало. Из зазеркалья на него смотрел бледный тридцатидвухлетний мужчина с тёмными кругами под глазами и взъерошенными волосами. Синяя шёлковая пижама сидела идеально.
Арсений начал методично обследовать ванную.
Шкафчики под раковиной: никаких чистящих средств с хлором, никаких аэрозолей. Зубная паста, действительно именно той марки с травами, которую он покупал, ополаскиватель, увлажняющий крем. Бритвенный станок отсутствовал – вместо него на полочке лежал электрический триммер в закрытом пластиковом корпусе, лезвия которого невозможно было извлечь без специального инструмента. Никаких стеклянных флаконов: гели и шампуни были перелиты в мягкие силиконовые дозаторы. Зеркало было вмонтировано прямо в стену, без единого стыка, за который можно было бы ухватиться.
Антон зачистил пространство с пугающей тщательностью. Здесь не было ничего острее пластикового гребня.
– Чёрт... – выдохнул Арсений, умывая лицо ледяной водой.
Холод немного отрезвил. Нужно было менять тактику. Антон ждал от него истерик, криков или попыток драться – и на каждый такой выпад у него, очевидно, был заготовлен сценарий подавления. Значит, нужно дать ему то, чего он не ожидает: внешнее смирение. Усыпить бдительность. Заставить поверить, что изоляция действует, что барьеры рушатся.
Когда Арсений вышел из ванной, в спальне уже никого не было. Из коридора доносился умопомрачительный запах свежей выпечки, карамели и свежесваренного кофе. Запах дома, уюта и абсолютного, непоправимого безумия.
Арсений медленно прошёл по коридору в кухню-гостиную. Солнечный свет заливал комнату через панорамные окна. Вид открывался на спальные районы Москвы – серая сетка улиц где-то далеко внизу казалась декорацией к чужой жизни.
Антон стоял у плиты в одних серых домашних штанах. Его широкая, худая спина с выступающими лопатками и россыпью родинок была напряжена. Он ловко подбросил блинчик на сковороде, перевернул его и, словно почувствовав чужое присутствие, обернулся.
Его лицо моментально озарилось счастливой, почти мальчишеской улыбкой.
– Доброе утро ещё раз! Садись, я как раз заканчиваю.
Арсений подошёл к барной стойке, но не сел на вчерашнее место, а выбрал стул чуть поодаль. Антон заметил этот маневр, его брови на долю секунды дрогнули, но комментировать он ничего не стал. Вместо этого он поставил перед Арсением большую плоскую тарелку, на которой высилась аккуратная стопка тонких кружевных блинчиков. Рядом опустились креманки с черникой, взбитыми сливками и кленовым сиропом.
– Ты любишь чернику, – уверенно произнёс Антон, наливая чёрный кофе в широкую фарфоровую чашку. – В тот вторник, месяц назад, ты брал черничный маффин. Два раза подряд.
– Ты ведёшь дневник моих пищевых привычек? – не сдержавшись, с легкой иронией спросил Арсений.
Антон замер с кофейником в руках. Зелёные глаза потемнели, взгляд стал цепким, изучающим.
– Я запоминаю всё, что касается тебя. Это не дневник, Арс. Это то, чем заполнена моя голова. Каждую секунду.
– Это пугает, Антон.
– Знаю, – Шастун поставил кофейник и обошёл стойку, остановившись в опасной близости. Арсений заставил себя не отстраняться, хотя каждый мускул требовал вжаться в спинку стула. – Сначала это может казаться ненормальным. Но подумай сам: кто ещё в этом мире знает тебя настолько глубоко? Кто потратит часы, чтобы найти твой любимый сорт кофе, который больше не завозят в сетевые магазины? Я заказал его из Италии через три перекупщика, Арсений. Ради одной твоей чашки утром.
Он подвинул чашку ближе к пальцам Попова. От напитка поднимался терпкий пар с нотками горького шоколада.
– Попробуй, – мягко попросил Антон. В его голосе снова зазвучала умоляющая нотка, странно контрастировавшая с его внушительным ростом и стальной хваткой. – Пожалуйста.
Арсений опустил взгляд на чёрную гладь кофе. В голове промелькнула мысль о яде, о новых седативных препаратах, но он тут же отбросил её: Антону не нужен был спящий кусок мяса, ему нужен был живой, реагирующий Арсений.
Попов взял чашку, чувствуя приятное тепло сквозь фарфор, и сделал глоток. Вкус был безупречным. Тот самый вкус, который он тщетно искал последние полгода.
– Ну как? – Антон затаил дыхание, его пальцы нервно перебирали кольца на другой руке.
– Это он, – тихо признал Арсений. – Спасибо.
Лицо Антона расцвело таким ликующим, детским восторгом, что Арсению на мгновение стало не по себе. Казалось, брось он сейчас под ноги Шастуну крошечную похвалу – и тот отдаст ему ключи от всех дверей. Но иллюзия развеялась, когда Антон сделал шаг вперёд и положил руку Арсению на затылок, пальцами зарываясь в тёмные пряди волос.
– Я сделаю для тебя всё, – горячо зашептал Шастун, наклоняясь так близко, что его дыхание опаляло губы Арсения. – Ты даже не представляешь, как мы будем жить. Тебе больше никогда не придётся терпеть дебилов-клиентов. Не придётся толкаться в пробках. Я работаю удаленно, у меня отличный доход со сторонних проектов, нам хватит на всё. Я куплю тебе всё, что ты захочешь. Хочешь картины писать? Я куплю мольберт, лучшие краски. Хочешь книги читать? Я скуплю половину «Ленинки» для тебя.
– Антон, – Арсений мягко, но настойчиво перехватил его запястье. Пальцы Шастуна на затылке слегка напряглись, но хватка не стала болезненной. – Мне тридцать два года. Я взрослый, самостоятельный человек. Моя жизнь – это не только кофе и книги. Это свобода выбора.
– Твоя свобода выбора привела тебя к тому, что ты жил один в холодной съёмной квартире, питался замороженными полуфабрикатами и тратил свою жизнь на тупые рекламные буклеты, – отрезал Антон, и в его голосе снова прорезался металл. Он не убрал руку, лишь медленно погладил Арсения по волосам, словно наказывая за глупость и тут же утешая. – Ты не умеешь о себе заботиться, Арс. Ты слишком... тонкий для этого дерьма снаружи. Тебя там просто растопчут. А здесь ты в безопасности.
– В безопасности? – Арсений криво усмехнулся, глядя прямо в зелёные зрачки. – Ты похитил меня. Ты стёр моё существование для всего мира. Если это безопасность, то что тогда тюрьма?
Антон резко отдёрнул руку. Его лицо потемнело. Он отошёл к окну, упёрся руками в подоконник и замер, тяжело дыша. Арсений почувствовал, как в груди холодеет: он перегнул палку. Шастун был нестабилен. Один неверный шаг – и мягкий шёлк сменится настоящими наручниками.
– Я не хотел, чтобы это выглядело так, – глухо произнёс Антон, не оборачиваясь. – Я надеялся, ты оценишь. Я всю ночь готовил эту квартиру к твоему пробуждению. Я... я хотел показать тебе вторую комнату. Но, видимо, тебе плевать.
В его интонациях сквозила смертельная обида. Обида собственника, чей щедрый жест не оценили по достоинству.
Арсений медленно поднялся со стула. Сердце колотилось о рёбра, но он заставил свои движения выглядеть плавными, спокойными. Он подошёл к Антону со спины, остановившись на расстоянии вытянутой руки.
– Антон.
Шастун не шелохнулся, только плечи его напряглись ещё сильнее.
– Я в шоке, понимаешь? – Арсений тщательно подбирал слова, взвешивая каждый слог на внутренних весах. – Всё произошло слишком быстро. Вчера утром я шёл на работу, а сегодня... я здесь. Мне нужно время, чтобы это переварить. Не требуй от меня восторгов в первый же день.
Антон медленно повернул голову. В его глазах стояли злые, невыплаканные слёзы, смешанные с дикой, голодной надеждой.
– Значит... ты не ненавидишь меня?
«Я тебя презираю и боюсь до одури», – подумал Арсений.
– Я пытаюсь тебя понять, – вслух произнёс он, глядя прямо в глаза Шастуну. Это была ложь, искусная, отточенная годами дипломатии на работе, но сейчас от неё зависела его жизнь. – Покажи мне вторую комнату.
Лицо Антона изменилось с поразительной скоростью. Тучи рассеялись, уступая место почти религиозному экстазу. Он схватил Арсения за руку – пальцы переплелись намертво – и потянул за собой в глубь квартиры, мимо спальни, к неприметной белой двери в конце коридора.
– Тебе понравится, клянусь, тебе точно понравится! – затараторил Антон, доставая из кармана штанов связку ключей.
Арсений моментально зафиксировал взгляд на ключах: три длинных сувальдных ключа, два плоских английских и электронная таблетка. Они висели на тяжелом металлическом кольце. Антон держал их так, что выхватить их было невозможно, но сам факт их существования подтверждал: двери запирались механически.
Щёлкнул замок. Антон толкнул дверь и отступил в сторону, жестом фокусника приглашая Арсения войти.
Арсений перешагнул порог и замер. Дыхание перехватило.
Это была не просто комната. Это был музей имени Арсения Попова.
Просторное помещение с эркером было переоборудовано в идеальный кабинет-библиотеку. Вдоль стен тянулись стеллажи из тёмного дерева, доверху забитые книгами. Арсений медленно подошёл ближе, скользя взглядом по корешкам: здесь была вся классика театрального искусства, редкие издания по сценографии, альбомы с репродукциями художников эпохи Возрождения, сборники поэзии Серебряного века. В углу стояло глубокое кожаное кресло бутылочно-зелёного цвета, рядом – торшер с абажуром из матового стекла и небольшой столик из массива дуба.
Но самым страшным было другое.
На стенах, в аккуратных черных рамах под антибликовым стеклом, висели фотографии. Не журнальные вырезки, не постеры. Это были снимки Арсения.
Арсений в парке Горького, читающий на скамейке осенью позапрошлого года. Арсений, выходящий из кофейни под дождём, с закрытыми глазами подставляющий лицо каплям. Арсений на премьере спектакля в МХТ, смеющийся над чем-то в фойе. Арсений, спящий в вагоне метро, уронив голову на плечо...
Сотни кадров. Снятых с разного расстояния, с разных ракурсов, на протяжении нескольких лет.
– Я начал снимать тебя через полгода после того, как устроился в агентство, – тихий голос Антона раздался прямо за спиной. Шастун подошёл бесшумно, его руки легли на плечи Арсения, слегка сжимая их. – У меня длиннофокусный объектив. Ты ни разу меня не заметил. Ты такой красивый, когда не знаешь, что на тебя смотрят, Арс. Без этой твоей защитной брони, без надменного взгляда. Настоящий.
Арсений стоял посреди комнаты, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться вокруг него. Это было не просто помешательство. Это был монумент его украденной жизни. Антон не просто запер его здесь вчера – он строил эту клетку годами, кирпичик за кирпичиком, подбирая каждую деталь интерьера под вкусы своей жертвы.
– Ты... потратил на это целое состояние, – одними губами выдавил Арсений, не в силах оторвать глаз от фотографии, где он стоял у витрины букинистического магазина в Питере. Поездка, о которой он никому на работе не рассказывал. Антон был там. Он следил за ним даже в другом городе.
– Деньги – это мусор, – легко отозвался Шастун, прижимаясь подбородком к макушке Арсения. – Важен только ты. Посмотри на то кресло. Я сам выбирал кожу. Она такая мягкая... Ты сможешь сидеть здесь часами. Я не буду тебе мешать. Я буду сидеть на ковре у твоих ног и просто слушать, как ты перелистываешь страницы. Ты почитаешь мне вслух, Арс? Пожалуйста. Ты так красиво говоришь.
Арсений почувствовал, как по спине пробежал озноб. Пальцы мелко дрожали. Он опустил взгляд и заметил на дубовом столе винтажный письменный прибор: тяжёлое бронзовое пресс-папье, чернильницу и перьевую ручку.
Пресс-папье. Массивный кусок литой бронзы в форме спящего льва. Сантиметров пятнадцать в длину, весом не меньше килограмма.
Оружие.
Мысль обожгла сознание, как раскалённая игла. Если ударить Антона этим львом по затылку, когда он потеряет бдительность... Забрать ключи, выбежать в коридор, вызвать лифт...
– Тебе нравится комната? – настойчивее спросил Антон, почувствовав, что Арсений замолчал слишком надолго. Его руки соскользнули с плеч на грудь Попова, смыкаясь в удушающем объятии. – Скажи мне, Арс. Я так старался. Я не спал ночами, чтобы всё успеть к сегодняшнему дню.
Арсений сделал глубокий вдох, заставляя своё сердце замедлить бешеный бег. Он медленно накрыл своими ладонями длинные, узловатые пальцы Антона, лежащие у него на груди.
– Это невероятно, Антон, – тихо произнёс он, заставив свой голос звучать с благоговейным придыханием. – Я... я даже не знаю, что сказать. Никто никогда не делал для меня ничего подобного.
Антон замер. Арсений почувствовал, как под его ладонями дрогнули пальцы Шастуна. Это сработало. Лесть, поддельное восхищение – вот слабое место этого чудовища.
– Правда? – голос Антона сорвался на шёпот, полный щенячьей преданности. – Ты правда так думаешь?
– Правда, – Арсений повернулся в кольце его рук, оказавшись лицом к лицу. Дистанция была минимальной, он видел каждую веснушку на бледном носу Антона, видел расширенные, почти чёрные зрачки. – Но ты должен понять меня, Антон. Это ошеломляет. Это слишком... масштабно.
– Я знаю, прости, я просто... я так долго этого ждал, – Антон подался вперёд, утыкаясь лбом в лоб Арсения. Их дыхание смешалось. – Я так люблю тебя, Арс. Ты даже представить не можешь. Больше жизни. Если ты уйдёшь, я просто сдохну. Слышишь? Я не смогу без тебя дышать.
– Я здесь, – мягко соврал Арсений, чувствуя отвращение к самому себе, но продолжая гладить Антона по предплечьям. – Я никуда не бегу. Видишь?
– Вижу, – всхлипнул Антон, закрывая глаза. На его ресницах действительно блеснули слёзы.
В этот момент Арсений окончательно понял анатомию своего пленителя. Антон был гигантом с силой медведя и психикой сломленного, глубоко травмированного подростка. Он жаждал безусловной любви, но, не веря в возможность получить её добровольно, взял её силой, обставив всё как сказку. И эта инфантильная жестокость делала его опаснее любого закоренелого рецидивиста.
– Пойдём допьём кофе, – предложил Арсений, аккуратно отстраняясь. – И блинчики остынут.
– Да, конечно! – Антон торопливо вытер глаза рукавом, снова надевая маску идеального хозяина. – Пойдём. А потом я покажу тебе, как работает аудиосистема. Я загрузил туда все твои любимые треки. Даже тот французский джаз, который никто, кроме тебя, не слушает.
Они вернулись на кухню. Арсений послушно сел, заставил себя съесть два блинчика, обильно поливая их сиропом, чтобы протолкнуть сквозь сжавшееся горло. Антон сидел напротив, подперев подбородок кулаками, и буквально пожирал его глазами, комментируя каждый укус, радуясь, как ребенок, когда Арсений хвалил вкус.
– Антон, – начал Арсений, отодвигая пустую тарелку, – если мы... если мы теперь живём вместе, мне нужно знать правила.
Шастун моргнул, явно не ожидая такой постановки вопроса.
– Правила?
– Да. Ты говоришь, что это не тюрьма. Но двери заперты, оконные ручки сняты, телефона у меня нет. Каковы границы моей автономии в этом пространстве?
Антон помрачнел, романтический флёр вокруг него снова начал истончаться.
– Ты можешь делать всё, что хочешь. В пределах квартиры. Читать, спать, готовить – если захочешь, хотя я предпочту готовить для тебя сам. Можешь смотреть фильмы, принимать ванну, слушать музыку.
– А связь с внешним миром?
– Исключено, – отрезал Антон мгновенно и жёстко. – Никакого интернета с выходом в сеть, никаких звонков. Наш закрытый контур. Роутер настроен только на локальный сервер, там гигабайты фильмов, музыки и книг. Тебе никто не нужен, Арс. Внешний мир полон грязи и зависти. Они попытаются забрать тебя у меня. Я этого не допущу.
– Моя семья...
– Я уже сказал тебе вчера, – Антон повысил голос, в его глазах снова вспыхнуло безумие. – Я написал твоей матери с твоего номера! Я отправил ей фотографии природы Карелии, сказал, что ты на ретрите, без связи на три недели. Она спокойна! Через три недели я напишу ещё что-нибудь. Не смей думать о них, Арсений! Твоя семья теперь – я!
Он резко встал, с грохотом отодвинув стул. Посуда на столе жалобно звякнула. Антон тяжело задышал, сжимая и разжимая кулаки, уставившись в стену над головой Арсения.
Арсений замер, не шевелясь. Он увидел красную черту. Семья, связь, свобода – триггеры, запускающие мгновенную агрессию.
– Хорошо, – тихо, размеренно произнёс Арсений, поднимая руки ладонями вверх в примирительном жесте. – Я понял. Успокойся, пожалуйста. Я просто спросил.
Антон медленно перевёл на него взгляд. Ярость в зелёных глазах начала уступать место панике.
– Ты злишься на меня? – жалобно спросил он, делая шаг к Арсению. – Ты теперь меня презираешь? Я напугал тебя, да? Прости меня, Арс, пожалуйста, прости! Я просто так боюсь тебя потерять...
Он рухнул перед стулом Арсения на колени, обхватив его ноги руками и уткнувшись лицом в колени Попова. Арсений оцепенел. Зрелище взрослого, сильного парня, рыдающего у его ног в позе молящегося раба, было чудовищным в своём гротеске.
– Всё в порядке, Антон, – Арсений заставил себя опустить руку на кудрявую макушку Шастуна, медленно перебирая пальцами мягкие волосы. Это движение давалось ему с колоссальным трудом, внутренности скручивало от отвращения, но он гладил его, чувствуя, как постепенно успокаивается крупная дрожь в чужом теле. – Всё хорошо. Тише.
– Я люблю тебя, – глухо бормотал Антон в ткань пижамы Арсения. – Больше всех. Никто тебя так не полюбит. Никогда.
– Я знаю, – шептал Арсений, глядя поверх кудрявой головы на панорамное окно, за которым продолжал жить равнодушный, недосягаемый город. – Я знаю.
Спустя полчаса буря окончательно улеглась. Антон, словно устыдившись своей вспышки, суетливо убрал со стола, загрузил посудомойку и объявил, что ему нужно ненадолго отлучиться в ванную – принять душ.
– Ты побудешь в гостиной? – спросил он, с тревогой вглядываясь в лицо Арсения.
– Я пойду в библиотеку, – спокойно ответил Арсений. – Посмотрю книги. Можно?
Лицо Антона озарилось облегчением.
– Конечно! Это твоя комната, Арс. Делай там всё, что хочешь. Я быстро, минут пятнадцать.
Едва матовая дверь ванной закрылась и зашумела вода, Арсений метнулся в комнату с книгами.
Пятнадцать минут. У него было ровно пятнадцать минут, пока шум воды заглушал его шаги.
Арсений бесшумно подлетел к дубовому столу. Бронзовое пресс-папье стояло на месте. Он взял его в руку: холодное, тяжёлое, с идеально выверенным балансом. Но бить Антона сейчас было не вариантом – Шастун был в ванной, нападение в тесном пространстве на мокром полу могло закончиться тем, что Антон просто свернёт ему шею в приступе самообороны.
Нужен был другой путь.
Арсений начал методично, с ювелирной аккуратностью выдвигать ящики стола. Первый ящик: бумага для писем, дорогие перьевые ручки, сменные картриджи. Ничего полезного. Второй ящик: коллекция старых театральных билетов Арсения – боже, Антон собирал даже его использованные билеты, аккуратно складывая их по датам! Арсений с трудом подавил приступ тошноты и задвинул ящик. Третий, самый нижний ящик был заперт на ключ.
Арсений замер, прислушиваясь. Вода в ванной продолжала шуметь.
Он огляделся. Ключи от нижнего ящика вряд ли лежали на виду. Но это был старинный стол, и замки в такой мебели часто были простыми. Арсений вытащил из органайзера на столе длинную металлическую скрепку. Пальцы плохо слушались, но адреналин обострил чувства до предела. Он разогнул скрепку, опустился на колени перед ящиком и вставил проволоку в замочную скважину.
Он никогда в жизни не вскрывал замки. Всё, что он знал, было почерпнуто из детективных сериалов. Но замок действительно оказался примитивным – после трёх секунд возни и тихого щелчка механизм внутри поддался.
Арсений плавно потянул ящик на себя.
Внутри лежала плотная картонная папка, несколько упаковок сильнодействующих транквилизаторов – тех самых, которыми его накачали, – и... телефон.
Черный смартфон с треснутым защитным стеклом.
Личный телефон Арсения.
Сердце Попова пропустило удар, а затем заколотилось с утроенной силой, отдаваясь в висках оглушительным набатом. Антон не выбросил его, не уничтожил – его маниакальная страсть к коллекционированию вещей Арсения сыграла против него.
Арсений схватил телефон и нажал кнопку блокировки. Экран остался темным. Разряжен. В ноль.
– Чёрт, чёрт, чёрт... – зашептал Арсений, лихорадочно шаря глазами по ящику. Провода для зарядки не было.
В этот момент шум воды в ванной резко прекратился.
Наступила звенящая, мёртвая тишина, нарушаемая только шуршанием капель, стекающих по кафелю.
Арсений похолодел. За долю секунды он задвинул ящик стола, прижал его коленом, чтобы щелкнула защелка, сжал телефон в руке и выпрямился. Куда его спрятать? В пижаме карманов не было. Если Антон заметит телефон, всё закончится прямо здесь.
Шаги. Босые ноги Антона шлёпали по паркету коридора, приближаясь к комнате.
– Арс? Ты там?
Арсений метнулся к книжным стеллажам. На уровне его пояса стоял массивный фолиант «Истории западноевропейского театра». Он наугад выдернул книгу, сунул разряженный смартфон в пространство за книжным рядом, вплотную к задней стенке шкафа, и с глухим стуком вернул фолиант на место.
В ту же секунду в дверном проёме появился Антон.
Он стоял, обвязав бедра белоснежным полотенцем. С влажных кудрей на широкие плечи капала вода. В руках он держал второе, сухое полотенце. Его взгляд – настороженный, сканирующий – моментально прошелся по фигуре Арсения, затем скользнул к столу и остановился на лице пленника.
– Ты чего тут в темноте? – мягко спросил Антон, но в его позе сквозило напряжение натянутой тетивы. – Я звал тебя.
– Я... увлёкся, – Арсений медленно повернулся к нему, сделав шаг от книжного шкафа. Лицо его было бледным, но дыхание он успел выровнять. – Нашёл здесь редкое издание Станиславского. Я искал его года три назад в букинистических в Питере. Ты помнишь?
Антон расслабился. Плечи опустились, подозрительность в глазах сменилась привычным обожанием.
– Конечно, помню, – улыбнулся он, подходя ближе. От него пахло мятой и паром. – Я выкупил его у одного коллекционера за бешеные деньги. Он не хотел отдавать. Пришлось... убедить его.
– Ты сумасшедший, – выдохнул Арсений, и в этот раз это прозвучало почти как комплимент, заставив Антона довольно сощуриться.
– Ради тебя – да. Всегда, – Шастун подошёл вплотную, накинул сухое полотенце на плечи Арсения, словно согревая его, и притянул к себе за концы ткани. – Пойдём в гостиную. Я хочу включить тебе музыку. А потом мы вместе приготовим обед. Я научу тебя, как делать идеальный сливочный соус.
– Пойдём, – согласился Арсений, послушно делая шаг вперёд.
Он позволил Антону обнять себя за плечи, позволил прижать к тёплому, пахнущему влагой боку. Они вышли из библиотеки, и Антон, потянувшись назад, привычным движением захлопнул дверь, но – Арсений заметил это краем глаза – не стал запирать её на ключ.
Доверие росло. Ловушка приоткрывалась на микроскопическую щель.
Где-то там, за корешками старых книг, лежал его телефон. Арсению нужен был только провод. Всего один провод Type-C, пять минут зарядки и тридцать секунд, чтобы отправить одно-единственное сообщение Серёже Матвиенко или в полицию с геопозицией.
– Знаешь, Арс, – тихо сказал Антон, когда они вошли в залитую полуденным солнцем гостиную, и из скрытых колонок полилась нежная, тягучая мелодия саксофона, – я сегодня так счастлив. Мне кажется, ты начинаешь понимать. Ты ведь останешься со мной? Правда?
Арсений посмотрел в эти огромные, сияющие фанатичным светом зелёные глаза. В них плескалась бездна, готовая поглотить его целиком, стереть его личность, растворить его в этой удушающей, ядовитой заботе.
– Я здесь, Антон, – мягко произнёс Арсений, заставляя уголки губ приподняться в подобии улыбки. – Пока я здесь.
– Не «пока», – с нежной, леденящей кровь уверенностью поправил его Антон, прижимаясь губами к его виску. – Навсегда.
Музыка наполнила квартиру, перекрывая далёкий гул города, в котором Арсения Попова уже начали искать. Но в этой золотой, стерильной клетке на двадцатом этаже время потекло по другим законам – законам терпения, лжи и смертельно опасной игры на выживание.