Сталкерство
Иллюзия согласия
Первые семь дней в поместье слились для Эмилии в сплошной, удушливый кошмар, сотканный из панических атак, лихорадочного озноба и слез.
Комната, обитая тяжелым деревом и затянутая темным шелком, стала ее персональным чистилищем. Каждый шорох за массивной дубовой дверью заставлял ее сердце срываться в галоп. Когда воздух в легких внезапно заканчивался — а это случалось по пять, по шесть раз на дню, — Эмилия сползала с кровати на ковер, забивалась в узкую щель между гардеробом и стеной и судорожно хватала ртом пустоту. Ей казалось, что стены сужаются, что скрытые объективы камер, как и в ее прежней квартире, впиваются в нее невидимыми иглами со всех углов.
Она не могла спать. Стоило векам сомкнуться под тяжестью изнеможения, как в памяти вспыхивал щелчок поворачивающегося замка, глухой треск ломающейся кости в предплечье и ледяной, абсолютно пустой взгляд серых глаз. Девушка подрывалась с криком, сжимая здоровой рукой ноющую, закованную в гипс конечность.
Она не могла есть. Виктор трижды в день приносил серебряные подносы: прозрачные бульоны, запеченную птицу, фрукты, свежую выпечку. Но стоило запаху еды коснуться ее обоняния, как желудок скручивало спазмом. Горло перехватывало тошнотой. Даже глоток воды казался горьким, словно яд.
К исходу шестого дня Эмилия походила на призрака. При росте в метр семьдесят она и раньше была тонкой, почти прозрачной, но теперь ее вес стремительно падал, лицо осунулось, вокруг огромных изумрудных глаз залегли фиолетовые тени, а ключицы выпирали сквозь тонкую ткань шелковой сорочки острыми гранями.
Утром седьмого дня дверь спальни открылась. На пороге появился не Виктор.
Вошел Эдуард.
Он был без пиджака, в белоснежной рубашке с закатанными до предплечий рукавами, открывавшими темные линии затейливых татуировок. Ни единого резкого движения. Ни тени раздражения на бледном, точеном лице. Его рост и габариты заполняли собой пространство, но двигался он с пугающей, кошачьей бесшумностью.
Эмилия, сидевшая на полу у изножья кровати, инстинктивно вжалась в дерево, подтянув колени к груди. Здоровая рука инстинктивно прикрыла гипсовую повязку.
Эдуард остановился в двух шагах. Опустил взгляд. Его серые глаза бесстрастно зафиксировали ее дрожь, растрепанные светлые волосы, сухие, потрескавшиеся губы и нетронутый поднос с завтраком на столике.
– Ты медленно убиваешь себя, Эмилия, – произнес он ровным, бархатным голосом, от которого у нее внутри все заледенело. – Это нерационально. Ты надеешься, что истощение избавит тебя от свадьбы? Не избавит. Если потребуется, доктор введет тебя в медикаментозную кому и подключит к аппаратам парентерального питания. Ты наденешь платье в любом состоянии. Но я бы предпочел видеть свою невесту на ногах, а не на каталке.
– Убей меня… – сорвалось с ее губ хриплым, едва слышным шелестом. – Просто… закончи это.
Эдуард медленно опустился перед ней на одно колено, оказавшись на одном уровне с ее лицом. От него пахло морозным воздухом и дорогим табаком. Он не коснулся ее, но дистанция сократилась настолько, что она видела тонкие золотистые крапинки вокруг его зрачков.
– Смерть — это слишком расточительно для такой красоты, – спокойно ответил он. – Я не собираюсь тебя убивать. Но я вижу, что страх мешает тебе мыслить здраво. Тебе нужен мотив, чтобы вернуться к жизни. Верно?
Эмилия не ответила, лишь крепче зажмурилась, чувствуя, как по щекам снова текут горячие слезы.
– Давай заключим сделку, – продолжил Эдуард. В его голосе не было насмешки — он говорил так, словно обсуждал поставки на закрытом совете директоров. – Простые, понятные правила. Ты ведь любишь правила, маленькая птица? Они возвращают ощущение контроля.
Девушка медленно приоткрыла глаза, настороженно глядя на него сквозь мокрые ресницы.
– Правило первое, – он указал взглядом на тарелку с теплым крем-супом на столе. – Ты сейчас же съешь половину порции и выпьешь стакан сока. Без истерик и попыток вызвать рвоту. Если ты удержишь еду и пообедаешь днем — твоя семья получит приглашение на нашу свадьбу. Твоя мать и младший брат будут сидеть в первом ряду. Живые. Здоровые. И уверенные в том, что ты выходишь замуж по огромной, взаимной любви.
Сердце Эмилии пропустило удар. Мама. Томми. Мысль о том, что они могут оказаться в опасности, терзала ее дни напролет. Но мысль увидеть их… ощутить хоть каплю нормального, родного тепла…
– А… второе правило? – едва слышно выдавила она.
– Второе правило сложнее, – легкая, неуловимая полуулыбка коснулась губ Эдуарда. – Твой организм на грани срыва. Мне не нужна жена с психозом. Ты примешь успокоительное, ляжешь в постель и проспишь не менее семи часов. Без сопротивления. Если доктор подтвердит, что твой пульс стабилизировался и ты отдохнула… я дам тебе телефон. Ты лично позвонишь матери.
Эмилия судорожно вздохнула. В груди что-то болезненно сжалось.
– Позвонить?.. Ты… ты разрешишь мне услышать ее?
– Ровно столько, сколько продлится ваш разговор. При одном условии: ты не скажешь ни слова о том, что здесь произошло. Ни о сообщениях, ни о руке, ни о камерах. Ты скажешь ей, что влюблена, счастлива и готовишься к торжеству. Я буду рядом. Одно лишнее слово, один намек на слезы паники — и связь прервется. А последствия тебе известны.
Он поднялся на ноги во весь свой огромный рост и протянул ей руку. Широкая ладонь, длинные сильные пальцы.
– Выбор за тобой, Эмилия. Ты можешь продолжать морить себя голодом в углу, разрушая свое тело, пока я не свяжу тебя для капельниц. Либо ты примешь мои условия и услышишь голос матери уже сегодня вечером.
Она смотрела на его протянутую ладонь. Это была ловушка, искусная, безжалостная дрессировка, где за послушание давали крошечный глоток воздуха. Но альтернатива была хуже. Альтернативой было безумие в четырех стенах.
Дрожащей здоровой рукой Эмилия ухватилась за его пальцы. Хватка Эдуарда была твердой, как гранит, но удивительно бережной: он легко, без видимых усилий поднял ее с пола и помог сесть в кресло перед столиком.
– Умница, – негромко произнес он.
Впервые за неделю она проглотила ложку супа. Горло протестовало, желудок сжимался, но перед глазами стояло лицо мамы. Ложка за ложкой. Эдуард стоял у окна, заложив руки за спину, и молча наблюдал за ней. Он не торопил. Когда половина тарелки опустела, он лично налил ей персиковый сок и протянул маленькую капсулу с седативным средством.
Эмилия выпила все до последней капли.
Сон накрыл ее тяжело, почти мгновенно, едва ее голова коснулась шелковой подушки. В этот раз лекарство отключило кошмары, оставив лишь густую, бархатную тьму.
***
Когда она открыла глаза, за панорамными окнами уже сгустились сумерки. В комнате горел мягкий торшер, разливая по стенам теплое янтарное свечение. Боль в сломанной руке притупилась, а в голове впервые за долгие дни не было звенящей пустоты паники.
В кресле напротив сидел Эдуард. На его коленях лежал тонкий серебристый смартфон.
Заметив, что она проснулась, мужчина поднял взгляд от каких-то бумаг.
– Восемь часов без единого пробуждения. Пульс семьдесят два. Доктор доволен, – констатировал он с той же абсолютной, непроницаемой невозмутимостью.
Эмилия приподнялась на кровати, не спуская взгляда с телефона. Ее дыхание перехватило.
– Ты обещал…
– Я всегда держу слово, – перебил он.
Эдуард поднялся, подошел к постели и сел на краешек матраса. Набрал номер по памяти и нажал вызов, после чего протянул аппарат ей.
– Помни о правилах, маленькая птица. Громкая связь выключена, но я слышу каждую интонацию. Не разочаровывай меня.
Гудки в трубке казались ударами молота по наковальне. Один, второй, третий…
– Алло? Эми? Господи, доченька, это ты?!
Голос мамы. Живой, мягкий, слегка встревоженный, пахнущий корицей и старым домом. У Эмилии перехватило дыхание, слезы мгновенно застлали глаза. Она открыла рот, готовая закричать, взмолиться о спасении, но тяжелая, теплая ладонь Эдуарда легла ей на затылок. Его пальцы мягко, почти ласково перебрали светлые пряди у основания шеи, и в этом жесте было столько скрытой, чудовищной угрозы, что крик застрял в гортани комом.
Эмилия судорожно сглотнула, заставив голос звучать ровно.
– Да, мам… Это я. Прости, что пропала на пару дней, я… потеряла свой телефон.
– Ох, милая, я места себе не находила! – запричитала мать, и на заднем плане послышался звон посуды. – Но вчера ко мне приезжал такой вежливый молодой человек, Виктор. Он привез огромную корзину цветов, продукты и… боже мой, Эмилия, это правда? Ты выходишь замуж?! Почему ты ничего мне не рассказывала?!
Эмилия посмотрела в серые, гипнотические глаза Эдуарда. Он смотрел прямо на нее, не мигая. Его большой палец медленно поглаживал ее шею, прямо над бьющейся жилкой пульса.
– Правда, мам, – выдавила девушка, заставляя губы растянуться в фальшивой улыбке, чтобы голос звучал радостнее. – Все произошло очень быстро. Мы… мы познакомились недавно, но я сразу поняла, что он тот самый. Его зовут Эдуард. Он потрясающий.
– Но тебе всего семнадцать, родная… Через месяц восемнадцать, конечно, но… Ты уверена? Он не обижает тебя? Виктор сказал, что Эдуард занимается крупным бизнесом, что он очень обеспеченный человек…
– Он заботится обо мне, мам. Правда, – каждое слово давалось с невыносимой болью, словно она забивала гвозди в собственную душу. – Он… пылинки с меня сдувает. Ты скоро сама все увидишь. Свадьба через две недели. Виктор привезет вам с Томми билеты и лучшие наряды. Вы будете там.
– Ох, Эми… Я так рада за тебя. Если ты счастлива, то и я спокойна. Томми так вырос, ты его не узнаешь! Он вчера весь вечер хвастался новой приставкой, которую передал твой жених…
Разговор длился почти час. Мать рассказывала о мелочах: о соседской кошке, о школьных оценках брата, о том, как печет пирог. Эмилия слушала, закрыв глаза, позволяя родному голосу смывать липкий ужас заточения. Она смеялась там, где нужно было смеяться, поддакивала, описывала выдуманную сказку о пылкой любви с первого взгляда.
А пальцы мафиози продолжали мягко перебирать ее волосы, напоминая, в чьей власти находится каждый ее вздох.
Когда звонок завершился, Эмилия опустила телефон на колени. Ее плечи мелко дрожали, но слез больше не было. Внутри выжгло все дотла.
Эдуард забрал трубку. Его лицо выражало редкую, едва уловимую степень удовлетворения.
– Безупречно, – тихо произнес он, коснувшись костяшками пальцев ее щеки. – Ты превзошла мои ожидания, Эмилия. Настоящая будущая госпожа Нотт. Ты умеешь держать лицо.
– Я выполнила твои условия, – глухо отозвалась она, отворачиваясь к стене. – Теперь оставь меня.
– Разумеется, – он поднялся. – Завтра снимут гипс и заменят его жестким эластичным ортезом телесного цвета. Под кружевом платья его не будет видно. Отдыхай, моя дорогая. Скоро наш великий день.
***
День свадьбы наступил с ослепительным, насмешливым блеском полуденного солнца.
Поместье Нотта преобразилось в подобие сказочного замка, залитого белыми розами, гортензиями и звоном хрусталя. На огромной террасе с видом на частное озеро собралось больше двухсот гостей: элита криминального и теневого бизнеса, продажные политики, судьи, чиновники высшего ранга. В воздухе витал запах дорогих сигар, селективного парфюма и скрытого пороха — охрана в строгих костюмах стояла по всему периметру с непринужденностью натренированных псов.
Эмилия стояла перед гигантским ростовым зеркалом в будуаре.
Отражение казалось чужим. Платье цвета слоновой кости, сшитое лучшими мастерами столицы, сидело на ней как влитое. Пышная юбка скрывала ее хрупкость, корсет подчеркивал осиную талию, а длинные рукава из тончайшего венецианского кружева полностью маскировали медицинский фиксатор на левом предплечье. Искусный макияж спрятал синяки под глазами, придав коже сияющий, фарфоровый вид. Золотистые волосы были уложены в сложную, элегантную прическу, с которой ниспадала невесомая фата.
Она выглядела как юная принцесса из сказки. Но в изумрудных глазах застыла ледяная, мертвая покорность.
– Пора, мисс Уон, – негромко произнес Виктор, появившись в дверях. Он держал в руках букет из белых орхидей. – Ваша семья уже в зале. Они ждут вас.
Эмилия взяла букет правой рукой. Пальцы слегка подрагивали, но она сжала стебли так крепко, что шипы едва не прокололи кожу перчатки.
– Я готова.
Церемония напоминала сюрреалистический сон. Когда заиграла живая струнная музыка и двери на террасу распахнулись, сотни взглядов обратились к ней. Эмилия шла по дорожке, усыпанной лепестками роз, держа под руку нанятого распорядителя, но видела лишь двоих.
В первом ряду сидела ее мама в элегантном изумрудном платье — заплаканная от умиления, с сияющей, счастливой улыбкой. Рядом вертелся десятилетний Томми в забавном галстуке-бабочке, с восторгом разглядывающий масштаб торжества. Они были в безопасности. Они искренне верили, что их маленькая Эми вытянула счастливый билет в жизнь, полную роскоши и защиты.
Ради этой маминой улыбки Эмилия выпрямила спину. Она подняла подбородок и заставила свои губы сложиться в мягкую, кроткую полуулыбку.
А у цветочной арки ее ждал он.
Эдуард в безупречном черном смокинге выглядел монументально. Его широкие плечи, хищная стать и идеальная осанка приковывали к себе внимание каждого в этом саду. Когда Эмилия подошла ближе, он протянул ей руку. Его серые глаза на мгновение вспыхнули чем-то глубоким, темным и собственническим. В этом взгляде не было безумия — лишь абсолютное торжество охотника, чей редкий трофей наконец занял свое законное место.
– Вы согласны взять в жены?.. – монотонно звучал голос регистратора, купленного с потрохами задолго до этого утра.
– Согласен, – голос Эдуарда разнесся над террасой глубоким, уверенным басом.
– Согласны ли вы, Эмилия?..
На секунду мир замер. В ушах зазвенело. Она посмотрела на мать, которая промокала кружевным платком слезы радости. Затем — на Эдуарда. Его лицо было спокойным. Пугающе, безжалостно спокойным. Никаких угроз. Он знал, что победил.
– Да, – выдохнула она, и этот звук стал щелчком захлопнувшегося капкана. – Согласна.
Тяжелое платиновое кольцо с редким зеленым бриллиантом скользнуло на ее безымянный палец. Оно было холодным.
Эдуард шагнул вперед, бережно приподнял вуаль и наклонился к ней. Его губы коснулись ее губ — не грубо, но с непререкаемой, властной тяжестью, заставив ее сердце замереть. Терраса взорвалась аплодисментами.
На банкете Эмилия держалась из последних сил. Она пила шампанское крошечными глотками, смеялась над неловкими тостами, обнимала маму, которая без конца шептала ей на ухо:
– Он смотрит на тебя как на сокровище, Эми. Боже, как он тебя любит… Ты только береги его, слышишь? Он такой солидный, такой надежный мужчина…
– Да, мамочка. Я знаю. Все будет хорошо, – шептала в ответ девушка, пряча лицо на мамином плече, чтобы скрыть гримасу невыносимой душевной боли.
Эдуард весь вечер не отходил от нее ни на шаг. Его рука почти непрерывно покоилась на ее талии, притягивая к своему бедру, демонстрируя всем присутствующим: эта девочка принадлежит ему целиком, от светлых волос до кончиков пальцев. Он был обходителен с ее матерью, подарил брату коллекционные часы, шутил с гостями низким, уверенным голосом. Идеальный муж. Влиятельный покровитель.
Лишь поздней ночью, когда отгремели последние залпы грандиозного салюта над озером, а гостей развезли кортежи с охраной, они вернулись в главную спальню.
Дверь закрылась. Замок мягко щелкнул.
Тишина особняка навалилась тяжелым одеялом. Эмилия стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Ноющая боль в сломанной руке под фиксатором усилилась от усталости, корсет сдавливал ребра, мешая дышать.
Эдуард не спеша снял смокинг, бросил его на кресло и ослабил шелковый галстук. Он подошел к ней сзади. В полумраке его отражение в зеркале возвышалось над ней темной громадой.
Его пальцы ловко, методично принялись расстегивать десятки мелких пуговиц на спине ее свадебного платья. Ткань начала медленно опадать, обнажая тонкие плечи.
– Ты была великолепна сегодня, – тихо произнес он прямо ей в макушку. Его дыхание обожгло ее шею. – Твоя мать счастлива. Твой брат обеспечен до конца дней. Ты спасла их от любых невзгод этого мира, Эмилия.
Девушка подняла взгляд на зеркало, встретившись с его серыми, безмятежными глазами. В них не было триумфа. Там была лишь констатация свершившегося факта.
– А себя? – едва слышно спросила она. – Себя я спасла?
Эдуард мягко опустил ладони на ее обнаженные плечи, слегка сжав их. Его прикосновение больше не вызывало панической дрожи — лишь глубокую, леденящую покорность неизбежному.
– А тебе больше не нужно спасаться, – ответил он тихим, гипнотическим шепотом, разворачивая ее к себе лицом. – Ты принадлежишь мне. А то, что принадлежит Эдуарду Нотту, находится в абсолютной, вечной безопасности. Добро пожаловать в семью, жена.