Сталкерство
Архитектура чужой жизни
Пробуждение принесло с собой не облегчение, а тяжелое, глухое осознание необратимости.
Солнечный свет пробивался сквозь щели плотных графитовых портьер, рассекая полумрак спальни длинными пыльными полосами. Первое, что ощутила Эмилия, открыв глаза, — холод на безымянном пальце правой руки. Тяжелый платиновый ободок с редким зеленым бриллиантом словно весил тонну, непрерывно напоминая о том, что вчерашний день не был горячечным бредом.
Она теперь миссис Нотт. Законная собственность чудовища.
Вторая половина гигантской кровати из черного шелка пустовала, но на примятой подушке все еще держался его запах — морозный воздух, терпкий кедр и едва уловимый след дорогого табака. Эдуард поднялся раньше. Он вообще производил впечатление человека, которому сон требовался лишь как биологическая формальность, не более.
Эмилия медленно села, придерживая левую руку. Медицинский фиксатор, сменивший гипс, был легче, но ноющая, тупая боль в предплечье никуда не исчезла. Тело ломило от чудовищного нервного истощения. Вчерашний фарс — вспышки камер, фальшивые поздравления влиятельных преступников, заплаканное от счастья лицо матери — выжал ее досуха.
Дверь в гардеробную бесшумно приоткрылась. На пороге появилась горничная — немолодая женщина с опущенными глазами, в безупречно отглаженной униформе. За ее спиной, в коридоре, неподвижной тенью застыл Виктор Тейлор.
– Доброе утро, госпожа, – тихо, почти благоговейно произнесла женщина. – Мистер Нотт просил передать, что ожидает вас к завтраку в малой столовой. Одежда подготовлена.
«Госпожа». Это слово обожгло слух хуже пощечины. Эмилия сжала зубы, подавляя подступившую к горлу тошноту. Спорить не имело смысла. Она уже усвоила этот урок: сопротивление здесь каралось не криками, а хирургически точным давлением на самые уязвимые точки. На ее мать. На ее брата.
Через двадцать минут, одетая в свободное кашемировое платье цвета топленого молока, скрывающее фиксирующую повязку на руке, Эмилия спускалась по широкой мраморной лестнице. Виктор шел на полшага сзади — бесшумный, собранный, готовый перехватить ее при малейшей попытке свернуть не туда. Хотя бежать было некуда. Особняк напоминал неприступную цитадель: глухие бронированные стекла, десятки камер на каждом углу и вооруженная охрана по всему внешнему периметру сада.
Малая столовая оказалась светлым, залитым утренним солнцем помещением с высокими арочными окнами, выходившими на внутренний парк поместья. В центре комнаты стоял круглый стол из темного полированного дерева, сервированный тончайшим мейсенским фарфором, серебряными приборами и хрусталем.
Эдуард уже сидел во главе стола.
Он успел сменить смокинг на темно-синюю шелковую рубашку с расстегнутым воротом и свободные брюки. Черные волосы были слегка влажными после утреннего душа, широкие плечи расслаблены. Перед ним лежал планшет со сводками финансовых котировок и чашка дымящегося черного кофе. В лучах солнца он не выглядел порождением кошмара — скорее, молодым, баснословно богатым аристократом, уверенным в своем праве на этот мир.
Но когда его серые, ледяные глаза поднялись на вошедшую девушку, в груди Эмилии все инстинктивно сжалось в ледяной комок.
– Доброе утро, Эмилия, – произнес Эдуард. Его глубокий, бархатный голос заполнил тишину комнаты. – Садись.
Виктор неслышно отодвинул для нее тяжелый стул с высокой резной спинкой, расположенный по правую руку от хозяина дома. Девушка опустилась на сиденье, стараясь не смотреть на мужа.
– Виктор, оставь нас, – распорядился мафиози, не повышая тона. – И проследи, чтобы отчеты по портовым докам легли мне на стол к полудню.
– Будет исполнено, сэр.
Дверь тихо закрылась. Они остались наедине.
Перед Эмилией стояла глубокая фарфоровая тарелка с овсяной кашей на миндальном молоке, украшенная свежими ягодами ежевики, и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Запахи были тонкими, аппетитными, но ее горло было словно забито сухим песком. Желудок протестовал против любой мысли о пище.
– Отныне мы завтракаем и ужинаем вместе, – спокойно заговорил Эдуард, беря в руки нож и вилку, чтобы разрезать свой омлет. – Обед — по обстоятельствам, мой график бывает непредсказуем. Но утро и вечер принадлежат семье. Это правило неизменно.
Семья. Он произносил это слово с такой чудовищной обыденностью, словно они не были похитителем и его семнадцатилетней жертвой, словно между ними существовала многолетняя идиллия, а не отсчет дней до расправы и сломанная кость.
Эмилия взяла серебряную десертную ложку правой, здоровой рукой. Пальцы подрагивали. Чтобы скрыть дрожь, она опустила ложку в тарелку и начала механически, бездумно возить ею по поверхности теплой каши, размазывая темно-фиолетовый сок ягод по белой овсянке.
Эдуард отпил глоток кофе и снова перевел на нее свой безмятежный, изучающий взгляд.
– Твоя мать звонила полчаса назад, – как бы между делом заметил он. – Я лично ответил на звонок. Она в восторге от дома, который я выделил для них в пригороде. Томми уже записан в частную школу с углубленным изучением языков. К концу недели они закончат переезд. Все безопасно, под моим полным контролем.
Сердце девушки глухо ударилось о ребра. Ловушка захлопнулась окончательно. Она сама вручила ему своих близких, и теперь их благополучие было шелковой удавкой на ее шее.
– Спасибо, – выдавила она едва слышно, глядя в тарелку.
– Не стоит благодарности. Забота о твоих родственниках — моя прямая обязанность, – мягко отозвался Эдуард. Он отложил приборы и слегка подался вперед, положив локти на стол. В его манерах не было ни капли суеты, ни намека на нервозность. Лишь монолитная, удушающая стабильность. – Теперь, когда церемония позади, нам нужно четко структурировать твое будущее. Хаоса в моей жизни не бывает, и твой распорядок должен быть выстроен безупречно.
Эмилия не ответила. Ее взгляд медленно соскользнул с тарелки в сторону огромного панорамного окна.
Там, снаружи, раскинулся безупречный мир. Зеленый стриженый газон, старые дубы, блестящая на солнце гладь искусственного озера. И высокие, кованые ворота с острыми пиками где-то вдалеке, за которыми находилась настоящая жизнь. Жизнь, где она могла бы сейчас бежать на первую пару по прикладной математике, пить обжигающий кофе из бумажного стаканчика на ветру, ругаться с одногруппниками и смеяться над дурацкими мемами в телефоне.
Вся ее прошлая жизнь уместилась в семнадцать коротких лет и была стерта за десять дней одного безумного таймера.
– Через месяц тебе исполнится восемнадцать, – продолжал тем временем Эдуард, и в его голосе звучали ноты неподдельного, созидательного увлечения. Он говорил так, словно чертил генеральный план нового небоскреба. – Мы подадим документы в университет. Разумеется, никаких государственных заведений с сомнительным окружением. Я выбрал частный гуманитарный институт при закрытом фонде. Обучение будет комбинированным — лекции на дому три дня в неделю, два дня очно, в сопровождении личной охраны.
Ложка в пальцах девушки продолжала выводить бессмысленные круги в остывающей каше. В ушах тонко, монотонно звенело.
– Что касается специальности, – мерный, низкий голос мужа лился фоном, словно шум далекого прибоя, – я полагаю, история искусств или международная культурология подойдут идеально. Никаких точных наук, это лишний стресс для твоей нервной системы. Образование должно подчеркивать твой статус, а не истощать тебя. В будущем ты возглавишь попечительский совет нашей семейной галереи. Это создаст безупречный публичный имидж и займет твое время полезным делом.
«Я хотела изучать архитектуру, – эхом пронеслось в ее оцепеневшем мозгу. – Я сдавала профильные тесты. Я мечтала строить мосты...»
Но этот мир больше не имел значения. Ее мечты никого не интересовали. Архитектура ее жизни уже была спроектирована человеком, сидевшим напротив. Каждая стена, каждая решетка на окнах, каждый шаг на годы вперед.
– И, разумеется, главный вопрос, – тон Эдуарда стал чуть глубже, в нем проскользнула бархатная, собственническая теплота. – Дети. Я не сторонник спешки, учитывая твой возраст и хрупкое телосложение. Доктор осмотрит тебя через полгода, когда кость полностью срастется, а вес придет к медицинской норме — тебе нужно набрать минимум семь килограммов, Эмилия. Я полагаю, к двадцати годам ты будешь полностью готова стать матерью. Сначала родится мальчик. Наследник семьи Нотт. А через пару лет — девочка. С твоими зелеными глазами. Я позабочусь о том, чтобы у них было лучшее воспитание, лучшие преподаватели и абсолютная безопасность...
Слова превратились в вязкую, липкую паутину.
*Дети. Наследник. Семья Нотт.*
Эмилия смотрела в окно, на верхушки дубов, качающиеся под порывами осеннего ветра. Птица — маленькая, серая сойка — взмыла с ветки и растворилась в бескрайнем, чистом небе. Она была свободна. У нее не было гипса, не было платинового кольца, впивающегося в палец, не было двухметрового надзирателя, расписавшего ее жизнь до самой могилы.
Слезы обожгли глаза, но она запретила себе плакать. Плакать перед ним значило показывать слабость, а слабость лишь усиливала его снисходительную, жуткую заботу. Она просто смотрела на небо, отчаянно пытаясь ментально отделиться от собственного тела, спрятаться в той глубине своего сознания, куда не дотягивались объективы его скрытых камер.
Ложка глухо стукнула о край фарфора.
– Эми?
Голос прозвучал иначе.
Бархатная мягкость испарилась за долю секунды. На смену ей пришел холодный, тяжелый, обрывистый металл. Интонация, от которой у людей, задолжавших синдикату Нотта, останавливалось сердце.
– Ты меня вообще слушаешь?
Эмилия вздрогнула всем телом, словно ее ударили хлыстом. Ложка с резким металлическим звоном выпала из ее пальцев, упав прямо на накрахмаленную льняную салфетку.
Мир мгновенно сузился до размеров столовой.
Девушка испуганно повернула голову к мужу. Ее изумрудные глаза, огромные и полные застарелого ужаса, уставились на мужчину. Дыхание перехватило.
Эдуард больше не смотрел на планшет и не держал в руках приборы. Он сидел абсолютно прямо, подавшись вперед, уперев тяжелые кулаки в столешницу. Его широкие плечи были напряжены, а в серых, ледяных глазах застыло опасное, давящее внимание. На его лице не было ярости — мафиози никогда не опускался до банального гнева. Но эта внезапная перемена тона, этот стальной рык, пробившийся сквозь маску безупречной вежливости, был страшнее любого крика.
Эмилия судорожно сглотнула и быстро, часто закивала, вжимая голову в плечи:
– Да… Да, я… я слушаю.
Несколько секунд в комнате стояла мертвая, густая тишина. Было слышно только, как за окном шумит листва, да мерно тикают старинные напольные часы в углу столовой.
Эдуард медленно поднялся со своего места.
Его фигура — метр девяносто два чистой, тренированной мощи — мгновенно заслонила утреннее солнце, отбросив на стол длинную, темную тень. Он неспешно обошел полированный стол, ступая мягко, по-кошачьи бесшумно, и остановился прямо за спинкой ее стула.
Эмилия замерла, боясь сделать даже вдох. Сердце колотилось в горле, ударяя по вискам частыми, паническими толчками.
Мужчина наклонился. Девушка почувствовала исходящий от него жар и отчетливый запах дорогого табака. Его широкая, горячая ладонь легла ей на затылок, пальцы мягко зарылись в светлые, распущенные волосы, заставив ее слегка запрокинуть голову назад.
– Не лги мне, маленькая птица, – прошептал он ей на ухо. Его голос вновь стал пугающе тихим, интимным, но сталь из него никуда не ушла. – Ты не съела ни одной ложки. И ты не слышала ни единого моего слова. Твои мысли были где угодно, только не за этим столом. Не со мной.
Его большой палец скользнул по ее челюсти, властно приподнимая подбородок вверх, заставляя Эмилию смотреть прямо в его непроницаемое лицо.
– Скажи мне, Эмилия… – Эдуард слегка склонил голову набок, разглядывая ее расширенные от первобытного страха зрачки. – О чем ты думала? О побеге? О том, что однажды сможешь перешагнуть через эти ворота и вернуться к своей прежней, нищей и бессмысленной жизни?
– Нет… – ее голос сорвался на хриплый шепот. Дрожь в теле усилилась, передаваясь через его ладонь. – Я просто… рука разболелась. Правда. Я не хотела…
Эдуард смотрел на нее долго. Так долго, что секунды казались растянутыми в бесконечность. В его взгляде читался холодный расчет шахматиста, оценивающего фигуру на доске. Он знал, что она врет. И она знала, что он это знает.
Но затем напряжение в его позе едва заметно ослабло. На бледных губах появилась слабая, холодная тень полуулыбки.
– Твоя рука болит, потому что ты пренебрегаешь режимом, – негромко констатировал он, убирая ладонь с ее шеи, но оставаясь стоять вплотную. Его рука скользнула вниз, накрыв ее здоровую ладонь на столе. – Ты плохо спишь. Ты не ешь. Ты пытаешься замкнуться внутри себя, наивно полагая, что там я до тебя не доберусь. Но это ошибка. Твое тело принадлежит мне. Твое будущее принадлежит мне. И твои мысли, Эмилия… они тоже будут принадлежать мне. Со временем.
Он потянулся вперед, взял серебряную ложку, зачерпнул немного овсянки с ягодами и поднес к ее губам.
– Ешь.
Это был не приказ. Это была абсолютная, не знающая возражений воля. Констатация факта.
Эмилия посмотрела на ложку, затем на его серые, спокойные глаза, в которых не отражалось ничего человеческого — лишь безграничная уверенность в своей власти. Она вспомнила мамин звонок. Вспомнила младшего брата, который сейчас собирался в новую школу.
Покорно, едва сдерживая слезы унижения, девушка приоткрыла дрожащие губы и приняла пищу.
– Умница, – бархатным тоном произнес Эдуард, и его пальцы мимолетно погладили ее щеку. – А теперь повтори. С какого факультета начнется твое обучение через месяц?
Эмилия с трудом проглотила вязкую кашу, чувствуя, как внутри все стягивается ледяным узлом. Ее пальцы судорожно вцепились в гладкий край платинового кольца.
– История… искусств, – послушно прошептала она, глядя в стол. – Или… культурология.
– И когда мы планируем нашего первенца?
В столовой снова повисла тяжелая тишина. Солнечный луч упал на хрустальный кувшин, разбившись на сотни слепящих осколков.
– Через… три года, – выдохнула она, чувствуя, как последняя частица ее прежнего «я» медленно растворяется в этой золотой, стерильной пустоте. – Когда мне будет… двадцать.
Эдуард довольно усмехнулся. Он выпрямился во весь свой огромный рост и легко коснулся губами ее макушки — жест собственника, ставящего невидимое клеймо на редком трофее.
– Идеально, – заключил он, возвращаясь на свое место во главе стола. – Ты прекрасно все усвоила. Доедай завтрак, Эмилия. После полудня к нам приедет преподаватель французского. Твое новое расписание начинается сегодня.
Он вновь взял чашку с остывающим кофе и разблокировал планшет, возвращаясь к финансовым отчетам так легко и непринужденно, словно этой сцены никогда не было.
Эмилия опустила взгляд на тарелку. Она механически зачерпнула следующую ложку каши, чувствуя во рту лишь пепел, и больше ни разу за все утро не посмела посмотреть в сторону окна.
Таймер на ее телефоне замолчал навсегда. Но теперь она знала наверняка: часы в этом доме тикали совсем по другим законам, отсчитывая не дни до ее гибели, а минуты до окончательного, безропотного растворения в жизни человека, чьей фамилией ее нарекли против воли.