Старшая сестра
Письма из пепла и лаванды
– Лари! Лари, ты как?! Где рана?!
Голос Нацу вибрировал прямо у нее над ухом — панический, оглушительный, пахнущий гарью и первобытным ужасом. Его горячие руки вцепились в ее плечи с такой силой, что кости жалобно хрустнули, добавляя новую порцию боли к уже полыхающему пожару в нервных окончаниях.
– Нацу... – выдавила Лаурелин сквозь стиснутые до крошева зубы, уткнувшись лбом в его жесткое плечо. – Если ты... сию же секунду... не ослабишь хватку... рана будет у тебя. В районе сонной артерии.
– Она говорит! Значит, жива! – радостно, но все еще дрожащим голосом заорал парень, однако хватку немедленно ослабил, осторожно опуская сестру на каменный пол и подпирая ее спиной к собственным коленям.
– Разумеется, я жива, тупица, – Лари судорожно втянула ледяной воздух пещеры. Каждое слово давалось ей с трудом. – Разве такая бездарная груда металлолома способна убить высшего рунического магистра? Но, клянусь всеми звездами небесного свода... как же это больно. Какая же... беспросветная, омерзительная мерзость!
Она прижала левую ладонь к правому плечу.
Ткань рубахи на ключице была разорвана в клочья, обнажая залитую темной кровью кожу. Но страшнее крови было другое: темпоральный откат от блокировки эфирного палаша стража вступил в яростную реакцию со старым шрамом от когтя дракона. Белесый след четырехсотлетней давности сейчас полыхал багровым, а золотые руны вокруг него бешено пульсировали, пытаясь изолировать пространственный резонанс. Мышцы сводило судорогами, кожу жгло, словно ее поливали расплавленным стеклом.
– Венди! Быстро сюда! – крикнула Эрза, подбегая и опускаясь на колени рядом с ними. Ее Доспех Чистилища с металлическим звоном рассеялся, сменившись привычной легкой одеждой. – Люси, достань чистую воду из сумки! Грей, держи своды, потолок все еще осыпается!
– Держу! – отозвался Грей, вскидывая руки к потрескавшимся базальтовым плитам. Гигантские ледяные колонны с гулким скрежетом подперли каменный потолок, останавливая камнепад.
Маленькая Небесная волшебница подбежала к Лаурелин, ее глаза были круглыми от страха. Девочка упала на колени, едва не выронив походную аптечку, и ее ладони мгновенно засветились мягким, лазурным светом целебного вихря.
– Лари-сан! Не шевелитесь, пожалуйста! Я сейчас...
– Спокойно, дитя, – прошипела Лаурелин, кривясь от очередной вспышки боли и с трудом удерживая привычную надменную мину. – Не суетись. Это не просто физический разрыв тканей. Металл стража был напитан застывшим временем. Если ты применишь обычную биологическую регенерацию, клетки начнут делиться во временной петле, и у меня на плече вырастет третья рука. Или вторая голова. А мне вполне достаточно одной — она и так слишком гениальна для этого столетия.
Венди испуганно замерла, ее пальцы зависли в воздухе:
– А... а как тогда?!
– Направляй эфир... против часовой стрелки, – Лари зажмурилась, тяжело роняя голову на грудь Нацу. Капли холодного пота текли по ее вискам, смывая сажу. – Сплети свою целебную ману с моим внешним руническим контуром. Вот так... Да. Смывай кинетический след, а рану стягивай ветром. И ради всего святого, делай это нежнее. Я презираю физические страдания. Я создана для роскоши, философских трактатов и чая с мятой, а не для того, чтобы валяться в пыли под церквями.
– Ты спасла мне жизнь, сеструха, – тихо сказал Нацу прямо ей на ухо.
Его голос потерял обычную дурашливую громкость. В нем звучала та глухая, вибрирующая драконья ярость, которая поднималась со дна его души всякий раз, когда кто-то из его семьи истекал кровью.
– Я спасла фамильное наследие от полного вырождения, – огрызнулась она, но ее левая рука слабо сжала его запястье. Пальцы парня были горячими, как раскаленные угли, и это тепло прогоняло могильный холод подземелья. – Если бы эта жестянка снесла тебе башку, кто бы оплачивал мои счета за испорченную обувь? Ты мне должен, Нацу. Как минимум пожизненный запас горного меда и три шелковых платья.
– Да хоть десять! – выпалил он, не мигая глядя на то, как лазурный свет магии Венди медленно впитывается в ее разорванное плечо.
Процесс исцеления темпоральной раны был пыткой особого рода.
Когда свет Венди соединился с золотыми рунами Лаурелин, воздух вокруг них закружился мелким серебристым вихрем. Боль не утихла сразу — она видоизменилась, превратившись из острого огня в тупой, ноющий зуд, от которого хотелось лезть на стену. Лари тихо зарычала, вонзив ногти в бедро Нацу, но не издала больше ни единого крика. Ее гордость была прочнее базальта Кардии.
Минут через пять кровь перестала сочиться. Края раны с тихим шипением стянулись, оставив после себя свежий, воспаленный рубец, перечеркнувший старую драконью отметину.
– Все... – выдохнула Венди, утирая рукавом вспотевший лоб. – Я... я стабилизировала временной поток. Но плечу нужен покой хотя бы пару дней, Лари-сан. Никаких тяжелых заклинаний.
– Покой? – Лаурелин медленно открыла глаза. Золотое сияние в ее зрачках окончательно погасло, уступив место привычной черной глубине. – В этой гильдии слово «покой» является тяжким уголовным преступлением. Люси, подай мне плащ. Мне холодно, а холод вызывает у меня непреодолимое желание кого-нибудь аннигилировать.
Люси торопливо набросила темно-зеленый шерстяной плащ на ее плечи, заботливо запахнув полы:
– Лари, ты сумасшедшая. Ты перехватила этот клинок голой рукой!
– Я перехватила его руной третьего круга, глупая блондинка, – проворчала Лаурелин, с видимым трудом поднимаясь на ноги при поддержке Нацу. – Моя ладонь в тот момент обладала плотностью алмазного монолита. Другое дело, что отдача... Впрочем, неважно. Где сундук?
Она перевела взгляд в центр комнаты.
Дубовый сундук Зерефа стоял нетронутым. После исчезновения стража защитные чары окончательно развеялись, и теперь из открытого нутра старого дерева не исходило никакой опасности — лишь слабый, щемящий запах сушеной лаванды и старой бумаги.
– Все цело, – сказала Эрза, убирая клинок в ножны. Мечница подошла к столу, задумчиво разглядывая застывшую свечу. – Этот конструкт был последней линией обороны. Зереф действительно не хотел, чтобы чужие руки коснулись этих вещей.
Лаурелин подошла к сундуку, слегка прихрамывая. Нацу неотступно следовал за ней, словно верный пес, готовый подхватить сестру в любую секунду.
Она снова опустилась на колени перед деревянным коробом.
Ее здоровая левая рука потянулась внутрь. Сначала она коснулась детского одеяльца — грубая шерсть была мягкой, чудом сохранившей тепло благодаря чарам стазиса. Затем пальцы Лари сомкнулись на толстой стопке писем, перевязанных джутовой бечевкой.
Узелок поддался легко, словно веревка только и ждала ее прикосновения четыре сотни лет.
– Что там, Лари? – тихо спросил Нацу, присаживаясь рядом на корточки. В его кармане надежно покоился деревянный дракончик с обломанным хвостом.
– Письма, – Лаурелин развернула первый плотный лист пергамента. Чернила слегка выцвели, приобретя благородный коричневатый оттенок, но почерк был безупречно узнаваем — нервный, острый, стремящийся ввысь.
Она пробежала глазами первые строки, и ее губы дрогнули.
– Читай вслух, – попросила Люси, присаживаясь на каменную скамью рядом с Греем. – Если... если это не слишком личное.
Лаурелин помолчала несколько секунд, слушая, как где-то за базальтовыми стенами мерно капает вода. Затем вздохнула, поправила край плаща на раненом плече и заговорила. Ее бархатный, глубокий голос звучал под древними сводами ровно и чисто, разнося слова человека, который когда-то был просто испуганным мальчиком, потерявшим все:
– *«Год сорок седьмой от Великого Пожара. Лари, если ты когда-нибудь сломаешь печать своего стазиса и выйдешь на свет раньше, чем это сделаю я... знай, что я не сошел с ума. По крайней мере, пока.*
*Я закончил чертежи Врат Затмения. Драконы правят этим континентом, они жгут города каждую луну, и человеческая магия бессильна против их чешуи. Анна говорит, что у нас есть шанс отправить детей сквозь время. В будущее, где эфир будет чище, а драконы исчезнут.*
*Нацу спит в колыбели из черного янтаря. Его крошечное тело... оно дышит, Лари. Я восстановил его ткани. Я вернул биение его сердца с помощью магии искры жизни. Но совет Академии Милджиан изгнал меня. Они называют мои исследования святотатством. Они не понимают, что такое тишина в доме, где раньше смеялись двое детей.*
*Я боюсь бога Анкселама. Я чувствую, как его тень ходит вокруг моих снов. Если проклятие падет на меня... я оставлю этот тайник здесь, под холмом Кардия. В земле, где похоронен прах нашего отца.*
*Не ищи меня, Лари, если я стану чудовищем. Береги Нацу. Он не должен помнить пепел. Пусть он помнит только солнце».*
Лаурелин замолчала.
В пещере повисла мертвая тишина. Даже Грей опустил голову, сжав кулаки. Люси тихо шмыгнула носом, торопливо стирая слезинку со щеки.
Нацу сидел неподвижно. Его глаза были широко распахнуты, темные зрачки подернулись влажной пеленой. Он медленно достал из кармана деревянного дракончика, сжимая его в широкой ладони до побелевших костяшек:
– Он... он спас меня дважды. Сначала вернул к жизни... а потом отправил в будущее к Игнилу.
– Он пытался спасти нас всех, Нацу, – тихо сказала Лаурелин, переворачивая страницу. Ее голос на мгновение дрогнул, но она немедленно вернула ему привычную твердость. – Только вот способы выбирал идиотские. Мужчины нашей семьи вообще не умеют просить о помощи. Вы предпочитаете наворотить дел масштаба апокалипсиса, а потом столетиями страдать в темных углах.
Она развернула следующий лист. Он был датирован гораздо позже — почти через полтора века:
– *«Год двести двенадцатый. Проклятие убивает все, к чему я прикасаюсь. Трава чернеет под моими сапогами. Птицы падают замертво с веток, если я просто подумаю о том, как красиво они поют.
Я забыл вкус яблочного пирога, который ты пекла на праздник урожая, Лари. Я помню только, что ты вечно сыпала слишком много корицы, а потом ругалась, когда Нацу чихал от нее прямо в миску.
Иногда мне кажется, что твой стазис — это величайшая милость. Ты спишь там, чистая, нетронутая этим гниением. Я создал первого демона из книги. Я назвал его в честь Нацу. Если я не смогу умереть сам... пусть он убьет меня, когда вырастет. Это будет справедливо. Брат, которого я вернул из мертвых, оборвет жизнь брата, который не имеет права дышать.
Я оставляю здесь твой гребень из кости вепря. Тот самый, с трещиной на ручке. Я нашел его в руинах нашей спальни. Прости меня, старшая сестра. Я оказался очень плохим хранителем нашего дома».*
Лаурелин опустила руку на дно сундука.
Под стопкой писем действительно лежал старый гребень — потемневшая от времени кость с резными узорами в виде бегущих оленей. На ручке темнела тонкая трещина, аккуратно заплавленная каплей прозрачной смолы.
Лари взяла гребень.
Ее пальцы, не знавшие морщин, погладили гладкую кость. Четыреста лет. Зереф носил этот кусок кости с собой через века войн, чумы и разрушений, пока не спрятал его здесь, надеясь, что однажды она найдет его.
– Дурак... – прошептала Лаурелин. Ее черные ресницы дрогнули, и одна-единственная прозрачная слезинка сорвалась с щеки, упав на пожелтевший пергамент письма Зерефа, прямо на строчку о яблочном пироге. – Какой же ты сентиментальный, невыносимый, драматичный дурак.
Она резко шмыгнула носом, вздернула подбородок и свирепо посмотрела на замерших согильдийцев:
– Чего уставились?! Да, я плачу! У меня временной откат и повреждение нервных окончаний на плече, мне положено проявлять физиологические реакции на раздражители! Люси, если ты напишешь об этом в своем романе, я найду твой черновик и телепортирую его на луну!
Люси всхлипнула и сквозь слезы улыбнулась:
– Не напишу, Лари. Клянусь, ни строчки.
– То-то же, – Лаурелин аккуратно сложила письма обратно в стопку, перевязала их джутовой бечевкой и положила сверху гребень. – Нацу, забирай сундук. Потащишь его в мой дом на реке. И если уронишь хоть одну щепку — лично сварю из тебя холодец.
– Не уроню! – Нацу бережно подхватил тяжеленный дубовый сундук на плечо, словно тот весил не больше пуховой подушки. – Я его в спальне поставлю. Рядом с камином.
– Только попробуй подойти к нему со своим пламенем, пироман недоделанный, – проворчала Лари, поднимаясь при помощи Эрзы. – Пошли отсюда наверх. Здесь сыро, пахнет пылью веков, а у меня стойкая аллергия на замшелые подземелья. Я требую горячего супа и теплого пледа.
***
Над Магнолией падали первые снежинки.
Они кружились в сгущающихся сумерках — крупные, пушистые, ленивые. Город зажигал уличные фонари, стекла лавок и таверн запотевали от внутреннего тепла, а на крышах сосновые лапы прогибались под белыми шапками.
В гильдии «Хвост Феи» праздник Первого Снега вступил в фазу абсолютного, неконтролируемого безумия.
– СНЕЖКИ-И-И! – раздался вопль со двора.
Через секунду в распахнутую дверь гильдии влетел гигантский ком спрессованного снега размером с мельничный жернов и с оглушительным чавкающим звуком впечатался прямо в физиономию входящего Гажила.
– Фуллбастер, твою мать! – взревел Железный Убийца Драконов, выплевывая ледяное крошево. Его руки мгновенно превратились в стальные мечи. – Ты труп! Леви, отойди, сейчас будет резка замороженного мяса!
– Гажил, не смей устраивать погром на крыльце! – закричала Леви, но ее голос потонул во всеобщем реве.
Через секунду половина гильдии уже выкатилась на улицу.
Нацу, разумеется, возглавил штурмовой отряд. Парень швырял снежки, предварительно подогревая их собственным дыханием так, что они летели, шипя и оставляя за собой паровые хвосты, как кометы. Грей возводил ледяные крепости прямо посреди мостовой, Джувия подносила ему снаряды в ведрах, а Кана, забравшись на фонарный столб с бочонком эля, вела прицельный огонь пустыми кружками по всем, кто шевелился.
Внутри гильдии было тихо и тепло.
Лаурелин сидела за дальним столом у очага.
Полюшка, которую Макаров лично притащил из леса ради «особо тяжелого случая старшей Драгнил», только что закончила накладывать новую повязку на ее плечо. Старая травница ворчала без умолку, убирая банки с вонючими мазями в саквояж:
– Бестолочи. Вся семейка — неисправимые, полоумные бестолочи! Один столетиями мертвецов оживлял, второй жрет огонь и ломает заборы, а эта... полезла голой ладонью под зачарованный палаш! Вы что, в детстве все вместе с печи головой вниз упали?!
– Полюшка-сан, у нас не было печи, у нас был камин, – невозмутимо парировала Лари, кутаясь в пушистый плед из овечьей шерсти. В руке она держала кружку с горячим глинтвейном, щедро сдобренным корицей и гвоздикой. – И вообще, ваши примочки пахнут дохлыми жабами. Вы уверены, что это лекарство, а не яд для крыс?
– Яд для крыс я приберегу для твоего непутевого братца, когда он в следующий раз разнесет мою оранжерею! – рявкнула старуха, захлопывая саквояж. – Сидеть смирно три дня! Руку не поднимать! Магию не использовать! Если увижу хоть одну руну — приду с метлой и выбью из тебя всю хронодинамику к чертовой матери!
– Какая очаровательная женщина, – с саркастичной усмешкой протянула Лаурелин, когда дверь за травницей с грохотом захлопнулась. – Столько душевного тепла и такта. Она случайно не преподавала этикет при дворе короля?
Макаров, сидевший напротив с чашкой травяного чая, тихо хохотнул в усы:
– Полюшка в своем репертуаре. Но ты ее слушай, дочка. Твое плечо сейчас — слабое место. Магия времени шуток не прощает.
Лаурелин опустила взгляд на свое перебинтованное плечо. Боль действительно утихла, сменившись тяжелой, пульсирующей ломотой. Она сделала глоток глинтвейна, чувствуя, как пряный алкоголь согревает изнутри.
– Знаю, мастер. Время вообще шутить не умеет. У него очень скверное чувство юмора.
Рядом на столе лежал дубовый сундук Зерефа. Крышка была закрыта, но замок Лари снимать не стала. Вещи ее детства теперь были здесь. В ее настоящем.
Дверь гильдии распахнулась, впуская клубы морозного пара и шум уличной баталии.
В зал ввалился Нацу. Его фрак был насквозь мокрым, в розовых волосах застряли комья снега, нос был раскрасневшимся, а на физиономии сияла широкая, абсолютно счастливая улыбка во всю пасть. В руках он держал плоскую картонную коробку, перевязанную алой лентой.
– Сеструха! Смотри, че я отжал у почтальона на вокзале! – крикнул он, топая мокрыми сапогами прямо к ее столу.
– Нацу, ты ограбил королевскую почту? – Лари картинно приподняла бровь. – Какое падение нравов. Впрочем, если там нет ордера на твой арест, я готова закрыть глаза на это преступление.
– Да не грабил я никого! – он плюхнулся на стул рядом с ней, обдав девушку запахом снега, драконьего жара и печеного теста. – Почтальон сам мне отдал, когда узнал фамилию! Это посылка с Западного побережья! От Зерефа!
Лаурелин замерла. Чашка в ее руке едва заметно звякнула о блюдце.
– От... Зерефа?
– Ага! – Нацу одним когтем подцепил ленту, срывая упаковку.
Внутри коробки лежали ровные ряды аккуратных стеклянных баночек с темно-янтарным вареньем, мешочек с сушеными горными травами и... толстая пачка почтовых открыток с видами заснеженных приморских скал.
Сверху лежал сложенный вдвое лист бумаги.
Лари медленно протянула здоровую руку, разворачивая записку.
*«Здравствуй, Лари.*
*Август сказал мне, что в Магнолии выпал первый снег. У нас на побережье снега не бывает — только холодные дожди и штормовой ветер с океана. Мавис говорит, что это к лучшему, иначе я бы непременно попытался растопить весь снег в саду, чтобы не мерзли корни саженцев.*
*Мы сварили яблочное варенье. Настоящее. Мавис сама собирала плоды, а я следил за огнем в печи. Я не сжег ни одной партии, представляешь? В банке с синей крышкой — с добавлением мяты. Ты всегда любила этот привкус, хотя и утверждала, что мята портит структуру сахара.*
*Август гостил у нас три дня. Он починил крышу сарая. Мой сын... он потрясающий маг, Лари. И потрясающий строитель. Когда он уезжал, Мавис связала ему шарф. Ужасный, кривой, цвета болотной тины, но он надел его прямо на вокзале и не снимал до самого отхода поезда.*
*Я знаю, что ты нашла тайник под Кардией. Страж в моем сне развеялся три дня назад — его эфирный маяк погас. Спасибо тебе, что не уничтожила письма.*
*Береги плечо, старшая сестра. И научи Нацу писать без орфографических ошибок. Его последнее послание состояло из трех слов: "МЯСО БЫЛО ВКУСНЫМ", причем слово "вкусным" он написал через две буквы "у".*
*С любовью, твой средний брат.* *Зереф».*
Лаурелин тихо, придушенно фыркнула, прикрыв рот ладонью.
– Нацу...
– Че? – парень уже откручивал крышку с одной из банок, принюхиваясь к сладкому яблочному аромату.
– Ты действительно написал Зерефу письмо из трех слов с ошибкой в слове «вкусным»?
– Ну а че такого?! – возмутился Нацу, облизывая палец. – Зато от души! И варенье, кстати, офигенное! На, попробуй!
Он зачерпнул пальцем добрый кусок янтарного джема и, не обращая внимания на ее возмущенное лицо, бесцеремонно сунул ей прямо в рот.
– Нацу! Ты невыносимый вар... – начала было Лари, но осеклась.
Сладкий.
Густой, терпкий вкус печеных антоновских яблок, легкая горчинка жженого сахара и чистая, прохладная нотка перечной мяты на самом кончике языка.
Тот самый вкус.
Из кухни их маленького домика на опушке древнего леса. Когда за окном выл осенний ветер, мать месила тесто в глиняном корыте, Зереф читал свитки при свете свечи, а маленький Нацу спал на овечьей шкуре у очага, сжимая в ручонках деревянного дракончика.
Четыреста лет боли, крови, проклятий и войн растворились в этой крошечной капле яблочного варенья на деревянной ложке.
Лаурелин медленно проглотила сладость.
Ее черные глаза подернулись мягким, теплым светом. На губах расцвела улыбка — не язвительная, не высокомерная, а тихая, спокойная улыбка старшей сестры, чья семья наконец-то собралась под одной крышей огромного, шумного мира.
– Слишком мало корицы, – негромко произнесла она, отбирая у брата банку. – Зереф совершенно не умеет балансировать специи. Придется отправить ему посылку с правильным набором пряностей.
– И открытку! – встрял Нацу, жуя яблочную мякоть прямо из горлышка. – Напишем ему ответ!
– Мы напишем ему ответ, – согласилась Лари. Она достала из кармана плаща чистый лист пергамента и золотое перо. – Но писать буду я. Твои каракули могут вызвать у бывшего императора Арболеса инсульт на лингвистической почве.
Она обмакнула перо в чернильницу, которую услужливо пододвинула подошедшая Миражанна.
*«Здравствуй, непутевый яблочный садовод.*
*Варенье сносное. До уровня мамы тебе еще расти лет сто, но для человека, который четыре века питался исключительно собственным горем и черной магией, это неплохой результат.*
*Август молодец. Если он еще раз приедет к вам чинить сарай, передай ему, чтобы переложил стропила по рунической системе — западный ветер с океана снесет его постройку к весне.*
*Тайник под Кардией пуст. Вещи у меня. Твой деревянный дракончик занял почетное место на каминной полке Нацу, рядом с его дурацким кубком за победу в турнире обжор.*
*Снег за окном отвратительный. Холодный и мокрый. Но Нацу натаскал в мой дом березовых дров на три зимы вперед, а Люси подарила мне шерстяные носки с вышитыми феями. Так что, полагаю, я переживу эту зиму.*
*Не болей, братишка. И передай Мавис, что ее шарф Августу очень идет — зеленый цвет подчеркивает его аристократическую бледность.*
*Твоя старшая сестра,* *Лаурелин».*
Лари отложила перо, аккуратно подув на сырые чернила.
– Нацу, – позвала она.
– А?
– Поставь свою подпись. Только, ради всех богов, не пиши слова. Просто приложи палец.
Нацу широко ухмыльнулся. Он зажег на кончике указательного пальца крошечный алый огонек и с размаху припечатал его к нижнему краю листа. На плотной бумаге остался четкий, обугленный след — драконья печать семьи Драгнил.
– Готово! – победно заявил он.
– Дикарь, – покачала головой Лари, но в ее голосе звенела чистая, ничем не замутненная нежность.
Она сложила письмо, запечатала его золотистой рунической печатью и протянула Хэппи, который как раз спикировал на стол, нацелившись на остатки варенья:
– Отнеси на почту, синий авиатор. И попроси отправить самым быстрым курьерским грифоном.
– Айя, сэр! – кот подхватил конверт и вылетел в распахнутую форточку, растворяясь в снежном вихре.
Лаурелин откинулась на спинку деревянной лавки, прикрыв глаза.
За окном гильдии кружился первый снег. В зале звенели кружки, гремели разбитые тарелки, Нацу уже снова орал на Грея, требуя реванша в снежной битве, а Кана затягивала очередную разбойничью песню под аккомпанемент расстроенной гитары Вакабы.
Времени больше не нужно было бояться.
Оно текло. Секунда за секундой, снежинка за снежинкой, унося прочь пепел древних трагедий и оставляя взамен тепло деревянного очага, запах яблок и шум живых, несовершенных, бесконечно любимых сердец.
Лаурелин Драгнил сделала глоток горячего чая, улыбнулась падающему за стеклом снегу и впервые за четыреста двадцать четыре года подумала, что зима — это, пожалуй, не такая уж и плохая вещь.