← Назад к обзору

Стая монарха

Наследник костей и стог сена в Рио

Жизнь Сон Джинву, Монарха Теней и сильнейшего существа на планете, после рождения первенца превратилась в череду событий, которые не смогла бы предсказать ни одна Система. Как он и обещал, стоило Юми окрепнуть после родов, как стены их спальни стали свидетелями его ненасытности. Он брал её снова и снова, упиваясь ароматом ландышей и осознанием того, что эта женщина — его жизнь, его якорь и его спасение. Юми расцвела под его опекой, став воплощением грации и мягкой силы, способной укротить даже самого яростного зверя внутри него.

Юки рос не по дням, а по часам. Его первые шаги сопровождались не только радостными возгласами матери, но и легким дрожанием пола — мана мальчика была настолько плотной, что даже в младенчестве он неосознанно давил на пространство. Его первые слова были «папа» и «тень», что заставляло Бера рыдать от восторга, распугивая муравьев-солдат. А когда у Юки начали прорезаться зубы, мебель в элитном особняке Сон начала страдать не на шутку. Маленький альфа умудрился сгрызть угол дубового стола, который не брал даже топор, и оставить вмятины на кованых перилах. Джинву лишь вздыхал, глядя на счета от реставраторов, и с гордостью трепал сына по черным вихрам.

Через три года, как и предсказывала исправленная временная линия, родился Сухо. В отличие от старшего брата, Сухо был воплощением спокойствия. Тихий, вдумчивый альфа с мягким взглядом, он предпочитал мечам карандаши и кисти. Пока Юки носился по тренировочным залам, призывая костяные шипы и пугая теней отца, Сухо часами рисовал в саду, изображая маму в окружении цветов. В этой реальности между братьями не было и тени зависти. Юки обожал младшего брата, став для него надежной стеной, а Сухо смотрел на старшего с нескрываемым восхищением, всегда готовый залечить его царапины своим спокойным присутствием.

А затем в их семье появилось маленькое чудо — Миджун. Крошечная омега с глазами Джинву и улыбкой Юми стала центром вселенной для своего отца и обоих братьев. Джинву, глядя на дочь, понимал: горе тому альфе, который решит подойти к ней без его личного одобрения.

Но время шло, и Юки вступил в тот возраст, когда кровь Монарха и гормоны доминантного альфы создали взрывоопасную смесь. В тринадцать лет он открыл для себя мир игр, особенно серию про ассасинов. Мальчик стал одержим паркуром, скрытными перемещениями и прыжками веры. Джинву не раз находил сына висящим на карнизе крыши Ассоциации охотников или пытающимся «скрытно» пробраться мимо Игриса.

Проблемы достигли пика, когда Юки исполнилось пятнадцать.

День рождения начался торжественно, но к вечеру Юки, пользуясь тем, что родители были заняты гостями, улизнул с друзьями — такими же юными и безбашенными охотниками.

– Он где? – Джинву стоял посреди гостиной, и от его голоса по стенам пошли трещины.

Юми, выглядевшая как всегда безупречно в своем шелковом платье, тревожно сжала руки на груди.

– Джинву, он сказал, что они просто пойдут в кино...

– В кино? – Монарх Теней прикрыл глаза, активируя «Сенсорику». – Мой сын не в кино. Он... подожди... почему я чувствую его ману на другом конце света?

Джинву резко распахнул глаза. В них бушевало серое пламя, смешанное с искренним недоумением.

– Юми, дорогая, присядь. Наш ассасин недоделанный только что пересек границу Бразилии. Причем, судя по колебаниям пространства, он сделал это с помощью незаконного портала, который они с друзьями, видимо, «одолжили» у контрабандистов.

В это время в Рио-де-Жанейро Юки Сон, доминантный альфа с небесно-голубыми глазами, чувствовал себя королем мира. Алкоголь, который он попробовал впервые в жизни, ударил в голову сильнее, чем удар титана.

– Смотрите! – кричал он друзьям, размахивая руками. – Я сделаю это! Я оставлю след!

На утро следующего дня Джинву, чье лицо напоминало грозовую тучу, способную уничтожить континент, вышел из тени прямо посреди живописного пригорода Рио. За ним молчаливым укором следовал Игрис.

– Где он? – коротко бросил Джинву.

– Господин... – Игрис замялся, что было для него редкостью. – Ваше высочество находится... там. В стоге сена за конюшней.

Джинву прошел через поле, чувствуя, как у него дергается веко. Он подошел к огромному стогу сена, из которого торчали две ноги в дорогих кроссовках.

– Юки Сон, – голос Джинву был тихим, но от него птицы в радиусе километра попадали с деревьев.

Сено зашевелилось. Оттуда показалась лохматая голова с застрявшими в волосах соломинками. Юки щурился от яркого солнца, его лицо было бледным, а вид — крайне помятым.

– О, привет, пап... – прохрипел он, пытаясь сфокусировать взгляд. – А ты чего тут? Рио — классный город. Тут такие... карнавалы...

Джинву схватил сына за шиворот и одним движением вытащил из стога.

– Карнавалы, значит? – Джинву уже хотел начать тираду о ответственности и безопасности, но его взгляд упал на плечо сына.

Рубашка Юки была разорвана, и на его молочно-белой коже, прямо под ключицей, красовалась свежая, еще воспаленная татуировка. Это был символ ассасинов, переплетенный с костяными шипами — его личным знаком силы.

Джинву почувствовал, как у него начинает болеть голова. Он представил лицо Юми, когда она это увидит. Его нежная, фарфоровая Юми наверняка упадет в обморок, а потом будет неделю плакать, причитая, что их мальчик стал «бандитом».

– Ты... ты набил татуировку? В Рио-де-Жанейро? По пьяни? – Джинву потер переносицу, пытаясь не сорваться на крик.

– Она крутая, пап! – Юки попытался выпрямиться, но его качнуло, и он снова осел на сено. – Я теперь настоящий скрытый клинок.

– Ты теперь настоящий обладатель домашнего ареста на ближайшие полгода, – отчеканил Джинву. – Игрис, забери этого «героя». И найди его друзей, пока они не решили покорить Антарктиду.

Когда они вернулись домой через «Обмен тенями», в особняке воцарилась тишина. Юми стояла в холле, скрестив руки. Увидев сына, грязного, пахнущего перегаром и дешевой тату-студией, она лишь прикрыла рот ладонью.

– Юки... – выдохнула она.

– Мам, я всё объясню! – начал было парень, но встретился с взглядом отца и мгновенно замолк.

Сухо, стоявший на лестнице с альбомом для рисования, с интересом рассматривал татуировку брата.

– А это больно было? – шепотом спросил он.

– Сухо, иди в свою комнату, – не оборачиваясь, произнес Джинву.

– Но я хотел нарисовать Юки в сене! – разочарованно протянул младший, но подчинился.

Джинву подошел к сыну, который теперь выглядел совсем не как грозный альфа, а как нашкодивший щенок. Несмотря на всё раздражение, Монарх чувствовал странную гордость. Юки был живым. Он был настоящим. Он не был тем мертвым ребенком из его кошмара. Он был бунтарем, он совершал ошибки, он жил на полную катушку.

– В свою комнату, – повторил Джинву более мягко, но твердо. – Завтра мы поговорим о том, как ты будешь отрабатывать удаление этой мазни или, по крайней мере, объяснять это дедушке Окумуре.

– Дедушке? – Юки побледнел еще сильнее. – Он же меня в саду закопает!

– Вот и подумай об этом на досуге, – Джинву проводил сына взглядом, пока тот плелся наверх.

Когда на лестнице стихли шаги, Джинву подошел к Юми и обнял её со спины, утыкаясь носом в её шею. Она пахла спокойствием и уютным домом.

– Мы вырастили монстра, – прошептала она, прислоняясь к нему.

– Мы вырастили Альфу, Юми, – поправил её Джинву, целуя её в плечо. – А Альфы всегда пробуют границы на прочность. Главное, что он вернулся домой.

– Ты ведь не сильно на него злишься? – она повернулась в его руках, глядя с надеждой.

– Злюсь? – Джинву усмехнулся, вспоминая свои собственные безумства в Системе. – Я просто рад, что у него хватает духа на такие глупости. Но арест я не отменю. Пусть посидит, подумает. А то в следующий раз он привезет нам не татуировку, а невестку из другого измерения.

Юми тихо рассмеялась, и этот звук наполнил дом светом. В этой реальности Сон Джинву не был одиноким богом. Он был главой шумной, порой невыносимой, но бесконечно любимой семьи. И никакая татуировка в Рио не могла этого изменить.

– Пойдем, – позвал он жену. – Миджун уже проснулась, а Сухо наверняка пытается протащить Юки бутерброды в обход ареста. Нам нужно держать оборону.

Монарх Теней улыбнулся. Его настоящая битва — битва за счастье своей семьи — продолжалась каждый день. И это была единственная война, в которой он был счастлив участвовать вечно.