← Назад к обзору

Страдание

Колыбель среди теней

Тишина Каситы в этот час была неестественной, почти осязаемой. Прошло несколько месяцев с того дня, как жизнь Камило превратилась в череду физических и душевных мук, завершившихся рождением существа, которое он называл не иначе как «это». Девять месяцев ожидания были для него долгим спуском в преисподнюю, где каждое движение внутри, каждый толчок плода напоминал о грязных руках Рико и холодном матрасе в заброшенном доме.

Магия Джульетты сотворила чудо, сохранив жизнь и Камило, и ребенку, но она не могла заставить парня полюбить плод насилия. Когда раздался первый крик новорожденной, Камило лишь отвернулся к стене, закрыв уши руками. Он отказался кормить её, отказался даже взглянуть, какого цвета у неё глаза. Для него эта девочка была живым шрамом, вечным напоминанием о том, что его тело было предано не только похитителем, но и его собственным даром.

Вся семья взяла заботу о малышке на себя. Пепа, чьи тучи сменились тихим, моросящим дождем бесконечной печали, часами качала внучку. Долорес, морщась от звонкого плача, который бил по её чувствительному слуху, терпеливо меняла пеленки. Даже Феликс, чей взгляд при виде ребенка становился жестким и полным боли, молча грел молоко. Они все устали. Шесть месяцев поисков, а затем еще девять месяцев борьбы за рассудок Камило истощили их силы.

Этой ночью дом спал тяжелым, беспробудным сном. Камило лежал в своей комнате, глядя в потолок, на котором плясали тени от лунного света. Его тело, наконец-то ставшее прежним, казалось ему теперь пустой оболочкой. Он чувствовал себя призраком, бродящим по коридорам собственной жизни.

Вдруг тишину прорезал плач.

Сначала он был тихим, жалобным всхлипом, но быстро перерос в надрывный, требовательный крик. Камило замер. Обычно в таких случаях он слышал шаги матери или тети в коридоре, скрип половиц Каситы, пытающейся убаюкать люльку. Но сейчас... ничего. Только плач.

– Почему они не идут? – прошептал он в пустоту, сжимая одеяло.

Крик не прекращался. В нем слышалось одиночество, голод и какая-то первобытная тоска. Камило почувствовал, как внутри него закипает ярость. Этот звук раздражал его, он царапал его нервы, как когти дикого зверя. Каждое «уа-уа» отдавалось в его голове голосом Рико, его издевательским смехом, его пошлыми комплиментами.

– Замолчи... – прошипел Камило, садясь на кровати. – Просто замолчи!

Он встал. Его ноги были босыми, и холодный пол Каситы приятно холодил кожу. Он не зажигал свечу. В голове пульсировала одна единственная, темная и страшная мысль. Если это существо исчезнет, кошмар закончится. Если он прекратит этот плач навсегда, тень Рико наконец покинет этот дом.

Он вышел в коридор. Дверь в соседнюю комнату — бывшую кладовую, которую семья переоборудовала в детскую, чтобы не травмировать Камило присутствием ребенка в его спальне — была приоткрыта. Плач отсюда доносился отчетливее.

Камило вошел внутрь. Воздух здесь пах детской присыпкой и чистой шерстью, но для него он был пропитан запахом страха. Он подошел к плетеной люльке, стоявшей в центре комнаты. Пальцы судорожно сжались в кулаки.

– Ты не должна была рождаться, – сказал он, глядя на копошащийся сверток. – Из-за тебя я не могу забыть. Из-за тебя я каждое утро вижу в зеркале жертву.

Он протянул руки к люльке. Его намерение было ясным и ледяным, как горный ручей. Он хотел просто сжать... просто прекратить этот звук. Его ладони зависли над маленьким тельцем, которое извивалось под тонким одеяльцем.

В этот момент тучи на небе расступились, и яркий, беспристрастный свет полной луны залил комнату, падая прямо в колыбель.

Камило замер. Его руки дрогнули и остановились в нескольких сантиметрах от цели.

Девочка, почувствовав присутствие человека, внезапно затихла. Она открыла глаза и уставилась прямо на него.

Камило ожидал увидеть там бездну. Он ожидал увидеть тяжелый, безумный взгляд Рико, его черные, как смоль, глаза, полные похоти и злобы. Он готовился увидеть ненавистные черты лица похитителя: грубый подбородок, хищный разрез рта, всё то, что он мечтал стереть из своей памяти.

Но из люльки на него смотрел... он сам.

У малышки были его глаза — большие, золотисто-карие, с теми же длинными ресницами, которые всегда были предметом шуток в семье. Её носик был точной копией его собственного, слегка вздернутый. Даже крошечные кудряшки, едва пробивавшиеся на голове, вились точно так же, как у него. В этом ребенке не было ни капли от того чудовища. Ни единой черты.

Словно магия Мадригалей, защищая Камило, полностью вытеснила семя насильника, создав жизнь из самой сути его собственного тела.

– О боже... – выдохнул Камило, и его руки бессильно упали на края колыбели.

Девочка издала тихий, воркующий звук и протянула крошечную ручонку вверх. Её пальчики, тонкие и нежные, коснулись его ладони. Это прикосновение не было похоже на те, что он помнил. Оно не причиняло боли. Оно было теплым, доверчивым и до боли знакомым.

Весь гнев, вся та черная, густая ненависть, которую он взращивал в себе долгие месяцы, вдруг лопнула, как перезрелый плод. Камило почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

– Ты... ты — это я, – прошептал он, и первая настоящая слеза за долгое время скатилась по его щеке, упав на край пеленки. – В тебе нет его. Совсем нет.

Малышка снова захныкала, но теперь это был звук не боли, а просьбы о защите. Камило, сам не осознавая, что делает, осторожно просунул руки под её спинку и затылок. Он поднял её, ожидая, что почувствует отвращение, но вместо этого ощутил лишь невероятную хрупкость.

Она была такой маленькой. Такой беззащитной перед этим огромным, жестоким миром, который уже успел так сильно ранить её отца.

– Тише, тише, – он прижал её к своей груди, чувствуя, как бьется её крошечное сердце — быстро-быстро, словно крылья птицы. – Я здесь. Я не обижу тебя.

Он начал медленно ходить по комнате, укачивая сверток. Его движения, сначала неуклюжие и резкие, постепенно становились плавными. Он вспомнил, как Феликс укачивал Антонио, как Пепа пела ему самому, когда в горах гремел гром.

– Извини меня, – прошептал он, утыкаясь носом в её мягкую макушку. – Извини, что я ненавидел тебя. Я просто... я очень боялся.

Девочка затихла, прислушиваясь к его голосу. Она вцепилась кулачком в его ночную рубашку и, издав глубокий вздох, закрыла глаза.

Камило сел в кресло-качалку, стоявшее в углу. Он не хотел уходить. Впервые за полтора года он почувствовал, что тьма, окружавшая его, начала рассеиваться. Этот ребенок не был его позором. Она была его победой. Рико пытался сломать его, пытался осквернить его род, но жизнь оказалась хитрее. Она переработала всё то зло, что было вложено в Камило, и превратила его в это чистое, светлое существо.

– Я назову тебя Эсперанса, – тихо произнес он, глядя на спящую дочь. – Надежда. Потому что ты дала мне надежду, что я смогу снова стать собой.

За дверью послышался шорох. Камило поднял голову и увидел в тени коридора силуэт матери. Пепа стояла, прижав руки к лицу, и слезы радости блестели на её щеках. Над её головой, впервые за долгое время, сияла крошечная, яркая радуга.

– Камило... – прошептала она.

– Всё хорошо, мама, – он слабо улыбнулся, не переставая покачивать ребенка. – Иди спать. Мы... мы справимся.

Пепа кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и тихо отступила в темноту, давая сыну возможность побыть наедине с той, кто только что спасла его душу.

Камило сидел в кресле до самого рассвета. Когда первые лучи солнца коснулись крыш Энканто, он всё еще держал Эсперансу на руках. Он знал, что впереди еще много трудных дней. Он знал, что тени прошлого еще будут возвращаться в его снах. Но теперь, глядя на это маленькое лицо, которое было зеркальным отражением его собственного, он понимал: Рико проиграл.

Потому что любовь, рожденная из самого сердца боли, оказалась сильнее, чем любая магия и любое безумие. Камило Мадригаль вернулся домой. И на этот раз — по-настоящему.

– Мы больше не будем бояться, – пообещал он спящей девочке, целуя её в крошечный лоб. – Я обещаю тебе.

Касита довольно скрипнула половицами, и солнечный зайчик заплясал на стене, приветствуя новую жизнь, которая наконец-то перестала быть тенью и стала светом.