Страшная воля судьбы
Кровь на шерсти
Боль не уходила, она лишь сменила вкус — с огненного, выворачивающего кости наизнанку, на тупой, свинцовый, затопивший низ живота и бедра.
Амина лежала на боку, уткнувшись лицом в свалявшуюся баранью шкуру, пропахшую старым навозом и ее собственным едким потом. Дышать через нос не получалось: он был забит слизью и дорожной пылью. Она жадно хватала ртом холодный воздух, врывавшийся в щель под кожаным пологом шатра, и каждая вспышка в легких отзывалась спазмом в разорванной промежности. Пальцы ее левой руки до побелевших суставов впились в мерзлую землю под войлоком, содрав ногти о скрытые в пыли камни.
Между разведенных, мелко дрожащих ног было мокро, скользко и горячо.
Там, в темноте под подолом заляпанной бурым рубахи, что-то шевельнулось. Раздался слабый, влажный хлюп, а затем — сиплый, захлебывающийся звук, похожий на писк придавленного копытом суслика.
Амина зажмурилась. Веки казались налитыми свинцом. Она не чувствовала радости, не чувствовала священного девичьего трепета, о котором когда-то, в прошлой жизни, пели за прялками деревенские молодухи. Было лишь тупое, выматывающее облегчение от того, что распиравшая ее изнутри туша наконец вывалилась наружу. И животный, первобытный ужас перед тем, что последует дальше.
Она помнила слова Горвака. Они въелись в память глубже шрамов от плети.
*«Девку из тебя выдавлю и в реку выброшу. Нам не нужны лишние рты. Воины нужны».*
Тяжелые шаги сотрясли утоптанную землю шатра. Кованый носок орочьего сапога грубо пнул ее в бедро, заставляя перевернуться на спину. От резкого движения внутри словно провернули тупой серп; Амина закричала, но из пересохшего горла вырвался лишь глухой, надсадный хрип.
Над ней возвышался Горвак.
В полутьме шатра его массивная фигура казалась вырубленной из базальтовой скалы. Широкие плечи, сутулые от веса прожитых зим и старого железа, заслоняли тусклое пятно очага. В правой руке он держал охотничий нож — тот самый, которым полчаса назад строгал сухожилия для тетивы, пока она, скорчившись в углу, зубами рвала рукав своей рубахи, чтобы не выть слишком громко.
Орк даже не взглянул на ее лицо, белое, покрытое испариной и сажей. Его болотные, выцветшие глаза уставились вниз, в месиво из крови, околоплодных вод и слизи.
Он опустился на одно колено. Суставы старого воина хрустнули, как сухой валежник под ногой лося. Протянув огромную, мозолистую ладонь с толстыми черными когтями, Горвак сгреб еще не остывший комок прямо за шею и поднял в воздух, словно щенка из помойной ямы.
Пуповина натянулась, дернув Амину изнутри новой волной боли.
– Не порви... – одними губами прошептала она, тщетно пытаясь приподняться на локтях. Руки подламывались, дрожали мелкой дрожью. – Горвак...
Орк проигнорировал ее шепот. Он держал ребенка на весу, поднеся ближе к остаткам тлеющего кизяка, чтобы разглядеть добычу. Младенец был крупным, с неестественно широкой грудной клеткой и серо-пепельной кожей, испачканной в первородной смазке. Он не орал, как кричат человеческие дети — он шипел, пузыря кровавую слюну в углах широкого безгубого рта, и слепо тыкался головой в когтистую лапу отца.
Широкое лезвие ножа сверкнуло в неверном свете углей. Одно короткое, небрежное движение — и пуповина была перерезана. Горвак даже не стал обвязывать ее жилой; он просто сдавил скользкий канатик двумя пальцами, запечатывая кровоток грубой силой, а затем вытер окровавленное лезвие о собственное бедро, обтянутое грубой оленьей кожей.
Перевернув младенца вниз головой, он раздвинул его кривые пухлые ножки.
Секунды тянулись бесконечно долго. В шатре стояла глухая тишина, нарушаемая лишь завыванием сухого ветра снаружи да тяжелым, булькающим дыханием самого Горвака. Амина не дышала. Она смотрела на темный силуэт клинка, готовая к тому, что старый орк сейчас просто перережет маленькое горло и швырнет падаль за порог, собакам или горным грифам. Материнский инстинкт в ней не был нежным — он был звериным, отчаянным. Если он замахнется, она бросится. Вцепится зубами в его седое, грязное горло, пусть даже он тут же размозжит ей череп рукоятью тесака.
Горвак издал низкий, утробный звук — помесь хмыканья и рыка.
– Кобель, – бросил он на орочьем наречии, швырнув новорожденного прямо на грудь Амины.
Удар был не сильным, но ощутимым; горячее, мокрое тело ребенка обожгло ее холодную кожу. Амина инстинктивно прижала сына к себе обеими руками, закрывая его своим телом, тяжело дыша и глядя снизу вверх на старика дикими, расширенными зрачками.
– Крепкий, – продолжил Горвак, уже на ломаном человеческом, выговаривая слова тяжело, словно перекатывая во рту гравий. – Череп толстый. Челюсть широкая. Жрать будет много.
Он поднялся на ноги, не подавая руки, чтобы помочь ей сесть. На его морщинистом, иссеченном рубцами лице не дрогнул ни один мускул. Ни тени гордости, ни капли тепла. Родился еще один воин, еще одна пара рук, способная держать копье и натягивать тугой лук из рога тура. Больше ничего этот комок слизи и костей для него пока не значил.
Из дальнего угла шатра, из-за груды сложенных войлоков, послышался шорох.
Батур, которому едва минуло полтора года, выбрался на четвереньках на свет. Он был голым по пояс, в одних только кожаных штанишках, подвязанных веревкой. Мальчишка двигался бесшумно, по-волчьи пружиня на коротких ножках. Запах свежей крови выманил его, как молодого хищника из норы. Его круглые янтарные глаза жадно уставились на брата, а маленькие острые клыки, уже пробившие десны, блеснули в полутьме.
– Назад, – хрипло сказала Амина, пряча младенца под полой тулупа. – Батур, пошел на место.
Мальчик зарычал — коротко, зло, обнажив зубы, и сделал еще шаг вперед, явно намереваясь потрогать или укусить непонятный шевелящийся сверток.
Горвак даже не повернул головы. Он просто выставил ногу и тяжелым сапогом отвесил первенцу увесистый пинок под ребра. Батур отлетел на два шага назад, ударился спиной о шест шатра и покатился по земле.
– Не лезь под ноги, щенок, – бросил старый орк, сплюнув в золу темную слюну от жевательного корня. – Свое куском мяса забирай, а чужое не трогай, пока зубы не выросли.
Батур вскочил мгновенно. Он не заплакал — плакать при Горваке он отучился раньше, чем начал ходить. Мальчик забился обратно в темный угол, сверкая оттуда горящими злобой глазами и облизывая разбитую губу. Урок был усвоен: вожак стаи не терпел суеты у добычи.
Горвак повернулся к Амине. Его взгляд скользнул по ее ввалившемуся, бледному животу, по луже крови под ее бедрами.
– Послед выходи? – спросил он резко.
– Еще... нет, – выдавила она, сжимая зубы. Внутри снова начала нарастать тупая схватка — тело пыталось избавиться от детского места.
Орк шагнул к ней, наступил подошвой сапога прямо на ее низ живота и тяжело, с расчетом, навалился весом.
Амина взвыла от нечеловеческой боли, выгнувшись дугой. Мир перед глазами полыхнул белым пламенем, а затем из нее с глухим хлюпом вывалилась горячая, склизкая масса. Горвак убрал ногу, брезгливо подцепил послед носком сапога и отшвырнул его в угол, к куче мусора.
– Завтра волкам отдашь, – сказал он, словно речь шла об очистках от репы. – Вставай. Огонь гаснет. Воды согрей.
– Я... не могу, Горвак, – прохрипела она, чувствуя, как по подбородку течет липкая слюна. Земля под ней кружилась, увлекая в черную, липкую пустоту. – Ноги... не держат.
– Вставай, – повторил он, и его голос опустился до угрожающего рокота. – Кто не ходит — того оставляют в степи. Я тебя на горбу не потащу. Лошадей для скарба беречь надо. Если сдохнешь здесь — брошу обоих щенков у камней. Они без сиськи и двух дней не протянут.
Это не было пустой угрозой. Амина знала это с той же абсолютной ясностью, с какой знала, что за зимой приходит ледяной буран. Горвак не знал жалости ни к себе, ни к другим. Он сам выжил в десятках сеч только потому, что вставал и шел дальше с распоротым брюхом и сломанными ребрами. Человеческая женщина не имела права быть слабее старого израненного орка, если хотела, чтобы ее семя жило.
Сцепив зубы так, что захрустела челюсть, Амина перекатилась на четвереньки.
Каждое движение отзывалось рвущей болью во всем теле, словно мышцы сдирали с костей живьем. Она прижимала новорожденного к груди одной рукой, а второй уперлась в холодную, колючую шкуру. Голова закружилась, к горлу подступила горькая желчь. На мгновение она замерла, слепо глядя в темную землю, готовая упасть обратно и пусть этот старый зверь делает то, что хочет — добивает ее или оставляет на растерзание стервятникам.
Но под ее пальцами копошилось живое тепло. Младенец начал яростно тыкаться носом в ее испачканную рубаху, ища сосок. В нем была та же слепая, упрямая жажда жизни, что и в его отце, и в ней самой.
Она не сдохнет. Не здесь. Не сегодня.
Шатаясь, цепляясь свободной рукой за опорные шесты, Амина поднялась на колени, а затем — во весь рост. Ноги подламывались, в глазах плавали серые круги, но она стояла.
Горвак наблюдал за ней, скрестив могучие руки на груди. На его плоском, покрытом сеткой морщин лбу не отразилось ничего — ни одобрения, ни удивления. Он ожидал именно этого. Слабые погибали в первую луну после того, как он забирал их к себе; выжившие становились частью его кочевой стаи, закаляясь, как сырое железо в кузнечном горне.
Он полез за пазуху своего засаленного кафтана, достал оттуда потертый глиняный флакон, заткнутый деревянной пробкой, и швырнул его на топчан.
– Пей, – скомандовал он. – До капли.
Амина, не опуская ребенка, дотянулась до флакона, зубами вытащила пробку и запрокинула горлышко в рот.
Жидкость обожгла гортань огнем. Это был густой, зловонный настой из горьких корней, змеиного яда и сушеной медвежьей желчи — страшное пойло, которое орочьи знахари давали воинам перед битвой, чтобы остановить кровь из ран и притупить страх смерти. На вкус оно напоминало тухлую воду, смешанную с пеплом, но едва пойло провалилось в желудок, как по жилам разлился тяжелый, колючий жар. Дрожь в коленях начала отступать, матка болезненно сжалась в последний раз, запирая кровотечение, а в голове немного прояснилось.
Горвак подошел к очагу, где среди золы еще теплились крупные угли. Он подбросил сухих веток горного можжевельника. Сучья затрещали, выбрасывая снопы искр и наполняя шатер терпким, смолистым дымом, перебивавшим тяжелый запах родов и сукровицы.
– Снег пойдет к полуночи, – заговорил орк, глядя на огонь. – Завтра на перевале будет лед. Надо уходить вниз, в долину Серых Ив. Там есть пещеры. Переждем буран.
– Я соберу тюки, – тихо отозвалась Амина.
Голос ее звучал глухо, надтреснуто, но ровно. Ни слез, ни мольбы о передышке. Она знала распорядок: у нее было не больше четырех часов, пока старик будет спать чутким сном хищника, чтобы обмыть новорожденного остатками ледяной воды, пристроить его к груди, перепеленать в сухие лохмотья и связать дорожные мешки.
– Сначала привяжи его, – Горвак кивнул на ребенка. – Он не должен орать на ветру. Волки чуют человечью кровь за пять верст.
– В нем орочья кровь, – неожиданно для самой себя резко ответила Амина, глядя прямо в единственный здоровый глаз старика.
Горвак медленно повернул голову. Его нижняя челюсть выдвинулась вперед, желтый клык опасно блеснул в пламени разгоревшегося можжевельника. На секунду воздух между ними сгустился, стал тяжелым, как перед ударом грома. Амина не отвела взгляда, хотя сердце ее колотилось о ребра, как пойманная птица. Она знала, что за дерзость он мог выбить ей зубы одним тычком кулака.
Но старый орк лишь криво, страшно усмехнулся.
– Увидим, – прохрипел он, обнажая десны. – Если доживет до первой травы — значит, орочья. Если сдохнет от кашля — закопаю как человека.
Он отвернулся от нее, потеряв интерес к разговору, завалился на свой топчан прямо в доспехе, не снимая сапог, и натянул до подбородка тяжелую медвежью полость. Через минуту из-под меха послышался его мерный, свистящий храп — Горвак умел засыпать мгновенно, в любой грязи и под любую бурю, оставляя тело отдыхать, но держа ухо настороже.
Амина медленно опустилась на колени у огня.
Она распахнула ворот рубахи и прижала младенца к налитой тяжелой груди. Ребенок тут же нашел темный сосок, вцепился в него деснами с неожиданной, почти звериной яростью и начал жадно, с чавканьем глотать первое, густое желтоватое молозиво. Боль была резкой, но Амина лишь стиснула зубы, чувствуя, как внутри разливается странное, угрюмое тепло.
Батур осторожно подобрался ближе, привлеченный треском огня и звуками кормления. Он больше не рычал. Сев рядом с матерью на корточки, мальчик с опаской посмотрел на спящего отца, а затем протянул маленькую, испачканную в золе ручонку и коснулся крошечной головки брата, покрытой редким черным пушком.
Амина не стала отгонять первенца. Свободной рукой она обняла Батура за худые плечи, притянув к своему боку. Ребенок прижался к ней, вдыхая знакомый запах молока и пота, и затих, греясь об ее остывающее тело.
За кожаными стенами шатра завыл ветер. Первые жесткие крупицы снега зашуршали по натянутым шкурам, предвещая долгую, беспощадную зиму. Впереди были ледяные перевалы, бесконечные переходы по каменистым осыпям, голод и вечный страх не угодить старому воину, который делил с ними тепло своего шатра.
Но у нее было двое сыновей. Они были плотью от ее плоти и железом от этого жестокого мира.
Амина склонила голову над новорожденным, слушая, как он жадно сосет жизнь из ее вен, и ее лицо, огрубевшее и посеревшее от невзгод, застыло, превратившись в такую же непроницаемую маску, как у спящего на топчане орка. Она научилась не плакать. Научилась не ждать милости.
Она выживет, и ее щенки вырастут волками. А большего в этих мертвых предгорьях требовать было не у кого.