Страшная воля судьбы
Падаль на камнях
Он остывал медленно, как остывает большой кусок сырого чугуна, выброшенный из кузнечного горна прямо в мартовскую грязь.
Амина сидела в двух шагах от ложа, подобрав под себя затекшие, ноющие колени. Ее руки, бурые от въевшегося нагара, заскорузлые и покрытые сетью белых шрамов от кремневых скобелей, лежали на коленях ладонями вверх. Пальцы мелко подрагивали — не от страха, а от въевшейся в суставы сырости, которую не мог выгнать даже чадящий очаг.
Горвак сдох перед самым рассветом.
Смерть его не была славной, о каких поют орочьи сказители, бряцая костяными пластинами у костров больших становищ. Не было вражеского топора, расколовшего череп, не было копья вождя, вонзившегося под лопатку в хмельной драке за добычу. Старый орк просто сгнил изнутри. Его легкие, иссеченные мокротой и старыми стрелами, хрипели и булькали последние три луны, а неделей раньше, во время охоты на горного козла, конь сбросил его на курумнике. Сломанные ребра вонзились в нутро, брюхо раздуло, оно почернело, и последние двое суток Горвак лишь блевал черной тухлой желчью да слепо скреб когтями мерзлый войлок подстилки.
Перед смертью он пришел в себя. Мутный болотный глаз выкатился из орбиты, уставившись в дымовое отверстие шатра, словно старик силился рассмотреть круживших там невидимых падальщиков. Челюсть дернулась. Горвак попытался сказать что-то, захлебнулся собственной пеной, выгнулся дугой так, что хрустнул высохший хребет, и затих.
И вот теперь в шатре стояла тишина.
Такой тишины Амина не слышала восемнадцать лет.
Ей было тридцать три года, хотя в зеркале из начищенной медной бляхи, если бы такое у нее нашлось, она увидела бы старуху с потухшим взглядом и глубокими бороздами у потрескавшихся губ. Восемнадцать зим она засыпала и просыпалась под тяжелый, свистящий храп этого зверя. Восемнадцать зим ее жизнь измерялась силой его пинков, тяжестью его похоти и длиной его тесака, который защищал ее и детей от других таких же свирепых хищников пустоши.
Она смотрела на труп.
Горвак казался теперь меньше. Словно вместе с последним хрипом из этой горы бугристых мышц и серых шрамов вытекла вся тяжесть, державшая в страхе каменистое плоскогорье на тридцать переходов вокруг. Правый желтый клык нелепо торчал из перекошенного рта, цепляясь за седую щетину подбородка. Мухи, невесть откуда взявшиеся в стылом воздухе ранней весны, уже садились на застывшее бельмо левого глаза.
Амина не плакала. У нее давно не осталось влаги для слез; вся она уходила в пот, когда приходилось таскать тюки, и в молоко, которым она выкармливала серокожих щенков.
Но не было и радости. Не было того светлого, пьянящего чувства свободы, о котором грезила пятнадцатилетняя девчонка, глядя на тлеющие угли родного амбара. Свобода была человеческой выдумкой, сказкой для сытых дураков за высокими частоколами. В пустошах свободы не существовало — здесь было только право сильного рвать слабому глотку. И пока Горвак дышал, это право принадлежало его шатру.
Тяжелый кожаный полог с шорохом отодвинулся.
Сквозь проем хлынул ледяной утренний воздух, пахнущий снегом и мокрым щебнем. В шатер шагнул Батур.
В свои шестнадцать лет первенец перерос отца на полголовы. В нем орочья порода перемолола человеческую кровь почти без остатка, оставив от матери лишь чуть более светлый оттенок кожи да прямые, как конский волос, смоляные пряди. Плечи Батура были квадратными, массивными, руки свисали почти до колен, а нижние клыки уже полностью сформировались, придавая лицу выражение вечной, застывшей угрозы.
Он вошел неслышно, по-звериному мягко ступая в мягких поршнях из конской шкуры. В руке он держал снятую петлю с забитым зайцем — утренняя добыча.
Взгляд парня скользнул по очагу, по матери и уперся в лежащее на топчане тело. Ноздри Батура дернулись, втягивая сладковатый, медный запах мертвечины.
Заяц выскользнул из его пальцев, шмякнувшись в золу.
– Издох? – коротко спросил Батур.
Голос у него ломался, переходя с хриплого баса на свистящий орочий клекот.
– До рассвета, – ответила Амина. Голос ее прозвучал глухо, словно из колодца.
Батур сделал три медленных шага. Кованый носок его сапога ударил мертвого Горвака в бедро — не со злобой, а с холодной проверкой, как проверяют палкой подстреленного кабана. Тело качнулось, окоченевшая рука безжизненно соскользнула с груди на войлок.
Молодой полукровка осклабился. В его янтарных глазах не мелькнуло ничего человеческого — ни печали, ни удивления. Он вырос в мире, где мертвые освобождали место живым, а слабость каралась быстрее, чем воровство у сородичей.
– Падаль, – выплюнул Батур на орочьем наречии.
Он не стал мешкать. Одним резким движением он наклонился и сорвал с широкого пояса трупа боевой топор. Оружие было старым: темное полукруглое лезвие с зазубринами от сотен вражеских клинков, рукоять из мореного ясеня, туго обмотанная жилами и кожей варана. Этот топор помнил резню в человеческих предгорьях, помнил кровь родичей Горвака. Горвак не позволял сыновьям даже прикасаться к нему — за одну попытку Батур в двенадцать лет получил перелом ключицы.
Батур взвесил оружие в руке. Мышцы на его широкой спине натянулись под линялым полушубком. Он сделал короткий, свистящий замах в воздухе, и сталь рассекла полумрак с хищным гулом.
– Мой, – прорычал парень, пробуя баланс.
Сзади снова заколыхался полог. В шатер протиснулся Варгас.
Младший был ниже брата, но шире в кости — коренастый, кривоногий, с покатым лбом и маленькими глазками, утонувшими в жировых складках. Ему шло четырнадцатое лето, и в нем ярости было больше, чем хитрости. Он увидел мертвого отца, увидел Батура с топором, и его челюсть отвисла, обнажая ряд острых желтоватых резцов.
– Батур! – рявкнул Варгас, делая шаг вперед и выставляя локти. – Нож отдай! И доспех!
– Пошел вон, щенок, – не оборачиваясь, бросил старший. – Мое по праву. Я первый взял.
– Ты взял железо, мне отдай броню! – Варгас бросился вперед, его пальцы с черными когтями потянулись к тяжелому панцирю из кованых пластин, лежавшему у изголовья топчана.
Батур развернулся мгновенно. Не выпуская топора, он с размаху врезал младшему брату древком под дых.
Удар был сокрушительным. Варгас захлебнулся воздухом, согнулся пополам и рухнул на колени, пачкая руки в золе у очага. Но он не сдался — взревев, как подраненный медвежонок, он вскинул голову и попытался зубами вцепиться брату в колено.
Батур даже не пошатнулся. Он просто поднял тяжелую ногу и наступил Варгасу на затылок, впечатывая его морду в мерзлую землю, а острие топора опустил в дюйме от его толстой серой шеи.
– Еще вякнешь — ухо отрежу, – спокойно, ровно произнес Батур. – Я теперь вожак. Свое заберу сам. Тебе останется то, что я брошу. Понял?
Варгас захрипел, скребя ногтями камни. Из разбитого носа на серую золу закапала густая темная кровь. Поняв, что старший не шутит и легко может опустить сталь на хрящи, он обмяк.
– Понял, – просипел младший.
Батур убрал ногу, брезгливо вытерев подошву о бок поверженного брата, и подошел к Амине.
Он остановился прямо над ней. Его массивная тень закрыла свет от очага. Батур тяжело дышал, ноздри раздувались, а янтарные глаза буравили женщину с новым, не опробованным еще чувством власти. Он смотрел на нее не как сын смотрит на мать. Он смотрел на нее так же, как смотрел старый Горвак, когда возвращался с удачной охоты: как на собственность, на добычу, на рабочую скотину, оставшуюся в наследство вместе с дырявым шатром и старым мерином.
– Вставай, – бросил он на ломаном человеческом языке, перенимая властные интонации мертвого отца. – Жрать вари. Мясо режь. Снаряжай коней. Мы уходим к полудню.
Амина не шелохнулась.
Боль в суставах жгла огнем, спина казалась каменной плитой, но внутри нее поднялось то древнее, упрямое железо, которое позволило ей пережить резню в родной деревне, ледяные зимы в пустошах и кулаки орка.
Она медленно подняла голову. Ее взгляд — серый, выцветший, острый, как лезвие костяного шила — вонзился в зрачки первенца.
– Сначала отца вынеси, вожак, – сказала она. Голос ее был тихим, но в нем не было ни капли страха. Ни тени покорности.
Батур нахмурился, его брови сошлись на переносице:
– Сама тащи. Он сдох. Он падаль.
– Сам тащи, – отрезала Амина и медленно, со стоном поднялась на ноги.
Она была ему по плечо. Худая, иссушенная ветрами, обтянутая овечьей шкурой, она казалась былинкой рядом с этой тушей молодого мяса. Но она сделала шаг вперед, сокращая расстояние, и ткнула кривым узловатым пальцем прямо в железную бляху на его груди.
– Ты взял его топор, выродок. Значит, берешь и его долг. Если бросишь тело в шатре — дух Горвака переломает хребты твоим коням. Волки чуют падаль за перевал. Хочешь, чтобы стая пришла ночью, когда ты будешь щупать отцовские ножи?
Батур сжал рукоять топора так, что побелели костяшки. Его нижняя челюсть ходила ходуном. Он мог расколоть ей череп одним ударом. Он знал это. И она знала это.
Но за ней стояли восемнадцать лет выживания среди чудовищ. Она знала, как пахнет орочий гнев, знала, когда зверь готов прыгнуть, а когда он лишь пробует силу чужого духа.
– Не научился еще шатром править, – тихо добавила она на орочьем наречии, выговаривая гортанные звуки без акцента. – Силы много, ума как у сайгака. Кто тебе ячмень варить будет? Кто кожу для сбруи дубит? Варгас? Он и петлю на зайца связать не может, пальцы как корни. Убьешь меня — сдохнете оба к первому снегопаду. Без меня вы просто щенки беззубые.
Тишина снова повисла под закопченными шкурами, тяжелая и вязкая.
Варгас, сидевший на четвереньках у входа и вытиравший кровь рукавом, жадно смотрел на брата, ожидая исхода схватки. Если Батур отступит — он слаб. Если убьет мать — шатер останется без еды.
Батур медленно, с хрустом повел шеей. Желтый болотный огонь в его глазах чуть пригас, сменившись угрюмым, холодным расчетом. Он был сыном Горвака. Старый орк учил их не тратить железо попусту, если добыча не сулит выгоды.
– Хватай за ноги, – бросил он Варгасу, отворачиваясь от матери.
Младший сплюнул сквозь зубы и нехотя подошел к топчану.
Они вытаскивали Горвака вдвоем.
Старое тело окоченело, скрючилось, пальцы мертвеца застыли скрюченными когтями. Братья кряхтели, спотыкались о войлочные тюки, их дыхание вырывалось из глоток белым паром. Горвак был тяжел, как сырой валун. Кованые сапоги старика с глухим стуком волочились по мерзлой земле, задевая очажные камни и выбивая серые фонтанчики золы.
Амина шла следом.
Она накинула на плечи рваный тулуп, стянула его сыромятным ремнем и шагнула за порог.
Утро встретило их слепящей белизной. Ветер гнал по каменистому плато колючую снежную крупу, шуршавшую по голым веткам карликового можжевельника. Небо над восточными пиками наливалось свинцом, предвещая буран. Степные кони, привязанные к вбитым в расщелины кольям, всхрапнули, почуяв мертвечину, и забили копытами по мерзлому насту.
Парни дотащили мертвого отца до края оврага — глубокой трещины в базальтовой плите, уходившей вниз на добрый десяток саженей. Там, на дне, среди битого камня и прошлогодней хвои, тек незамерзающий ледяной ручей.
– Бросай, – скомандовал Батур.
– Сапоги снять надо, – прохрипел Варгас, жадно косясь на толстую кожу отцовской обуви. – Железом подбиты. Крепкие.
– Снимай быстрее, пока не околел окончательно, – разрешил старший.
Варгас опустился на колени, уперся ногой в колено мертвеца и с натугой, сопением и ругательствами стащил с Горвака тяжелые сапоги. Под ними обнажились распухшие, серые, узловатые ступни с черными ногтями — ноги старика, протоптавшие тысячи верст по чужой земле.
Затем братья взялись за плечи и пояс и без единого слова, без молитвы духам предков раскачали труп и швырнули его вниз.
Тело Горвака ударилось о выступ скалы, перевернулось в воздухе и с глухим, чавкающим треском рухнуло на камни дна оврага. Эхо покатилось по расщелине, спугнув стаю черных горных воронов. Птицы с хриплым карканьем поднялись в серое небо, закружили над падалью, выжидая, пока уйдут люди.
Орки не хоронили своих в земле. Земля была твердой, как железо, и тратить силы на копание могил считалось глупостью. Мертвый принадлежал небу, волкам и воронью.
Батур постоял на краю обрыва, глядя вниз. Ветер трепал его черные волосы, бросая снежную пыль в лицо. Он сунул топор за пояс, сплюнул в пропасть и повернулся к лагерю.
– Шатер сворачиваем, – бросил он брату. – Лошадей седлай. К полудню снег повалит, надо дойти до Черных пещер.
Варгас, прижимая к груди добытые сапоги, бросился к коновязи.
Амина осталась стоять у края обрыва.
Она подошла к самому обрыву, не боясь поскользнуться на наледи, и посмотрела вниз.
Там, среди серых глыб, темным бесформенным узлом лежало то, что еще вчера было ее господином, ее мучителем и ее единственной защитой. Седая грива разметалась по мокрым камням, одна рука была неестественно вывернута. Вороны уже опускались ниже, примеряясь к остывающему мясу.
Амина медленно сунула руку за пазуху тулупа.
Пальцы нащупали то, что она берегла все эти годы на самом дне мешка с сушеными травами. Маленький, иссохший, превратившийся в серую труху комок стеблей — остатки того самого венка из полыни и сон-травы, который Горвак втоптал в весеннюю грязь много лет назад.
Она достала щепоть сухой пыли, поднесла к губам.
Запаха не было. Остался лишь привкус старого пепла и мерзлой шерсти.
Амина разжала пальцы.
Ветер мгновенно подхватил серую труху, закружил ее в вихре колючего снега и понес вниз, на дно оврага, развеивая над разбитым черепом старого орка.
Ничего не изменилось. Мир не стал мягче. Небо не прояснилось, и земля не перестала быть голодной. Горвак сдох, но на его место встали двое волчат, вскормленных ее кровью и его лютостью. Теперь ей предстояло выживать рядом с ними — укрощать их ярость, делить добычу и держать в кулаке остатки шатра, пока их клыки окончательно не окрепли.
Она не побежала назад, в человеческие земли. Там ее никто не ждал; для людей она была чудовищем, выносившим орочье отродье. Ее место было здесь, на этих камнях, среди ветра и крови.
– Матка! – донесся от стоянки грубый, нетерпеливый окрик Батура. – Где веревки для тюков? Шевелись, буран идет!
Амина глубоко вдохнула ледяной воздух. Легкие отозвались привычной, тупой болью, но сердце билось ровно, размеренно, как удары тяжелого молота по наковальне.
– Иду, – хрипло ответила она пустоте.
Она развернулась спиной к оврагу и, припадая на ноющую от сырости ногу, тяжело зашагала к шатру. Нужно было греть жир, вязать узлы и точить ножи к долгой дороге. Жизнь продолжалась.