Страшная воля судьбы
Треснувший клык
Зима в этом году пришла рано, упав на хребты тяжелым, колючим саваном. Снег не таял даже в полдень, а по ночам скалы трещали от мороза, словно кости под челюстями пещерного медведя.
Амине шло двадцать пятое лето, но зеркала у нее не было, а горные ручьи стояли скованные сизым льдом, так что лица своего она не видела давно. Впрочем, и незачем было глядеть. Она знала наощупь: щеки огрубели, продубленные ветром и едким дымом очага, на переносице залегла глубокая складка от привычки щуриться на слепящем снегу, а руки… руки напоминали узловатые корни горного можжевельника. Пальцы распухли в суставах, ногти почернели от въевшейся золы и бараньего жира. Девочка, которую когда-то увезли с пепелища через луку седла, истлела. На ее месте осталась баба с железными жилами и волчьей повадкой.
В глубине пещеры, защищенной от метели каменным завалом и завешенной промерзшими мамонтовыми шкурами, глухо трещал огонь. Дым уходил в узкую расщелину под сводом, но все равно стелился по полу горькой сизой пеленой.
Амина сидела у котла, помешивая деревянной лопаткой мутное варево из сушеного козлиного мяса, ячменной сечки и горьких корней. Поясницу привычно тянуло — тело помнило каждые роды, каждую тяжесть, каждый переход через ледяные перевалы.
Рядом, привалившись к копне сухого мха, возился Варгас. Ему шло шестое лето. Плотный, коротконогий, с круглой, как булыжник, головой, он походил на отца больше, чем на мать. Человеческого в нем почти не осталось: серая шкура, низкий покатый лоб и широкая пасть, в которой уже красовались два крепких нижних клыка. Варгас с упоением строгал обломком кремня тяжелую дубинку из лиственницы, сопя и время от времени пробуя гладкость среза языком.
Снаружи, сквозь вой метели, донесся тяжелый хруст наста.
Варгас замер. Ноздри ребенка расширились, втягивая воздух из щелей завесы, уши дрогнули. Он не вскрикнул, не позвал — лишь бесшумно подобрал под себя ноги и перехватил дубинку обеими руками, оскалившись в сторону входа. Так встречают опасность звери, наученные горьким опытом: любой чужак в пустошах несет смерть.
Тяжелая шкура отодвинулась. В пещеру ворвался клуб морозного пара, взметнув искры над очагом.
Первым вошел Батур.
В восемь лет он вымахал в плечах шире любого взрослого человека из деревни, которую помнила Амина. Орочья кровь брала свое быстрее: полукровки взрослели стремительно, природа торопилась сделать из них охотников до того, как их сожрет бескормица. Батур был длиннорук, жилист, с повадками молодого матерого волка. На плече он тащил заднюю ногу горного барана, облепленную смерзшейся кровью. Его янтарные глаза горели диким, голодным торжеством, а губы были испачканы бурым — мальчишка явно жрал сырую печень прямо на снегу, пока туша еще не остыла.
Следом, тяжело припадая на правую ногу, ввалился Горвак.
Амина мгновенно подняла глаза от котла. Ее взгляд — цепкий, выработавшийся за десять зим — сразу выхватил неладное.
Старый орк нес остальную тушу, но держал ее не на плече, как обычно, а волоком волочил по снегу, вцепившись узловатой лапой в веревочную петлю. Его дыхание вырывалось из груди с влажным, свистящим хрипом, словно меха в кузнице прохудились. Седая грива, спутанная и заиндевевшая, висела клочьями. Но главное — правая рука. Рукав толстого кожаного доспеха был распорот, и из-под драной овчины сочилась темная, почти черная кровь, замерзавшая на морозе густыми сосульками.
Горвак швырнул тушу у входа. Удар сотряс мерзлую землю.
– Мясо, – прорычал он глухо.
Голос старика дал трещину. Это был не тот рев, от которого раньше дрожали своды и поджимали хвосты степные псы. Горваку перевалило за шестьдесят пять. Для степного орка, чья жизнь проходила в сечах и набегах, это был возраст древнего старца. Сила уходила из него, как вода в сухой песок, и зима брала свое.
Батур бросил свою ношу рядом и, не глядя на мать, шагнул к очагу. Он не сел, как подобало младшему в присутствии отца, а остался стоять, расставив мускулистые ноги и глядя на старика исподлобья. В его взгляде уже не было прежнего слепого страха щенка перед вожаком. Там тлело что-то новое, страшное: расчет. Взвешивание чужой слабости.
Горвак заметил этот взгляд. Его единственный зрячий глаз сузился, бельмо на втором побелело в полутьме. Оставшийся целый клык обнажился в хищной усмешке, обнажая почерневшие десны.
– Чего уставился, щенок? – хрипло спросил старик на орочьем наречии, делая шаг к сыну.
Батур не отвел взгляда. Он чуть подался вперед, напрягая широкие плечи:
– Баран упал со скалы. Ты не успел перехватить. Он зацепил тебя рогом.
Слова повисли в холодном воздухе пещеры тяжелее могильных камней.
Это был упрек. Оценка. Первый шаг к бунту. Старый самец оступился на охоте, старый самец подставился под рога зверя, которого раньше переламывал ударом кулака.
Амина сжала деревянную лопатку так, что заболели пальцы. Внутри нее все заледенело. Она знала законы орков: когда вожак слабеет, стая загрызает его. Но если Батур убьет отца сейчас, следующей будет она. Для Батура она не была матерью в человеческом смысле этого слова — она была самкой, которая кормила его и чинила доспехи. Человеческой девкой, которую можно пришибить или выбросить на мороз, когда придет охота. Горвак держал этот порядок своей свирепой волей. Без Горвака шатер превратится в бойню.
Старый орк не стал спорить. Он не тратил слов.
Движение было смазанным — даже искалеченный годами и ранами, ветеран десятков войн двигался быстрее, чем мог подумать неопытный подросток. Горвак выбросил левую, здоровую руку вперед, схватил Батура за горло и с чудовищной силой впечатал его спиной в каменную стену пещеры.
Камень отозвался глухим гулом. С потолка посыпалась мерзлая пыль.
Батур задохнулся, захрипел, его пальцы метнулись к запястью отца, пытаясь оторвать толстые когтистые лапы от своей шеи. Ноги мальчика оторвались от земли.
Горвак приблизил свое лицо к лицу сына. От старого воина несло гнилыми зубами, прелым табаком и свежей кровью.
– Баран сдох, – прошипел старик прямо в перекошенную морду первенца. – И ты жрешь его печень. А если ты откроешь пасть раньше, чем научишься ломать хребет волку голыми руками, я вырву твой язык и скормлю сукам. Понял, выродок?
Пальцы Горвака сжались сильнее, вдавливаясь в адамово яблоко. Лицо Батура потемнело, наливаясь синевой, янтарные глаза вылезли из орбит. Варгас у очага забился в щель между камнями, поджав колени к подбородку и тихо повизгивая от возбуждения и страха.
Старый орк держал сына на весу еще три удара сердца, проверяя, насколько хватит спеси молодого самца. Когда Батур обмяк и перестал брыкаться, начав слепо скрести ногтями по каменной стене, Горвак разжал пальцы.
Мальчик мешком рухнул в золу. Он судорожно, со всхлипом втянул воздух, закашлялся, сплевывая кровавую пену, но не заплакал. Поднявшись на четвереньки, Батур отполз к выходу, держась за сдавленное горло и не поднимая глаз. Урок был вбит глубоко — пока еще старик мог убить его одним движением.
Горвак тяжело выдохнул, зашатался и опустился на сложенные шкуры у дальнего края пещеры. Его здоровая рука бессильно упала на колено.
– Амина, – каркнул он. – Нож. Огонь.
Она не заставила себя ждать. Бросив лопатку, Амина подхватила железную плошку с бараньим жиром, моток суровых сухожилий и широкий костяной нож. Ее лицо было неподвижным, как обтесанный гранит. Ни жалости, ни сочувствия к старику она не испытывала. Была только голая необходимость: латать оружие, которое защищает ее очаг.
Она подошла к нему и опустилась на колени прямо в грязь и кровь.
Доспех пришлось разрезать — заскорузлая от мороза кожа не поддавалась. Амина безжалостно вспорола швы, обнажая плечо Горвака.
Рана была дурной. Острый витой рог старого козла вошел глубоко под ключицу, вспоров мясо до кости и оставив рваный, лоскутный след. Из раны толчками сочилась темная сукровица вперемешку с грязью и шерстью зверя. Старая плоть вокруг была багровой, воспаленной.
Горвак тяжело откинул голову на стену. Его единственный глаз был закрыт, веки подрагивали. Он тяжело дышал, и в такт каждому вдоху из его раны вырывался сиплый свист.
– Кость цела? – спросил он сквозь зубы, не открывая глаз.
Амина сунула пальцы прямо в рану, ощупывая ключицу и сустав. Пальцы ее скользили в горячей, липкой жиже. Горвак лишь глухо рыкнул, мышцы на его шее вздулись толстыми жгутами, но он не шелохнулся.
– Цела, – ответила она. Голос звучал ровно, мерно. – Мясо порвано. Если не выжечь — сгниет к новолунию.
– Жги, – бросил орк. – Не жалей огня.
Амина поднялась, подошла к очагу и сунула в раскаленные угли широкое лезвие охотничьего топора. Батур, сидевший у выхода, следил за каждым ее шагом тяжелым, налитым злобой взглядом. Она мазнула по нему глазами — холодными, чужими:
– Чего сидишь? Тушу потроши. Кишки выверни, набей жиром, пока не остыли. Варгас, снег топи.
Мальчишки не посмели ослушаться. В пещере снова началась работа — бесконечная, тупая, спасающая от смерти.
Железо раскалилось до темно-малинового свечения. Амина обмотала рукоять топора толстым куском войлока, взяла его обеими руками и вернулась к Горваку.
– Держись, – сказала она. Предупреждать было бессмысленно, но это было единственное слово, сорвавшееся с ее языка.
Она прижала раскаленную сталь прямо к развороченному мясу.
Шипение горящей плоти наполнило пещеру вместе с удушливым запахом паленого мяса и шерсти. Белый едкий дым ударил в своды. Горвак выгнулся всем своим огромным, жилистым телом, его челюсти сомкнулись с таким страшным треском, что казалось, оставшийся желтый клык сейчас раскрошится в пыль. Но он не закричал. Из его глотки вырвался лишь долгий, вибрирующий хрип — древняя орочья песнь боли, которую умирающие воины пели на погребальных кострах.
Амина держала топор крепко, навалившись всем весом, пока края раны не почернели и кровь не перестала сочиться, запекшись в твердую корку.
Когда она убрала железо, Горвак рухнул на бок. Его лоб блестел от крупного пота, седые волосы прилипли к лицу. Он тяжело, прерывисто дышал, но был жив. Старое железо еще держало удар.
Амина бросила остывающий топор на землю, достала плошку с топленым жиром, смешанным с золой и сушеной полынью, и щедро замазала ожог. Затем туго перетянула плечо старика сыромятным ремнем, затянув узел зубами.
Горвак медленно открыл мутный глаз. Он смотрел на нее снизу вверх — на эту человеческую бабу, чью деревню когда-то сожгли его родичи, чье тело он брал сотни раз без ласки и стыда, как берут воду из ручья, которая родила ему двух волчат и сейчас пропахла его собственной горелой плотью.
– Живучая, – прохрипел он на человеческом, с трудом ворочая пересохшим языком. – Как степная лисица.
– Не сдохла пока, – ответила Амина, вытирая окровавленные руки о подол своего тулупа. – И тебе подыхать не время.
Она поднялась на ноги, подошла к котлу и зачерпнула в деревянную миску дымящегося варева. Бросила туда несколько кусков разваренного козлиного сала.
Поставила миску возле лица старика.
– Жри. Силы нужны. Завтра буран пойдет на убыль. Если волчата почуют падаль, они перегрызут друг другу глотки.
Горвак осклабился. Усмешка вышла кривой, страшной, но в глазу блеснула искра прежней лютой ярости. Он загреб пальцами кусок мяса прямо из кипятка, не обращая внимания на боль в обожженных деснах, и принялся медленно, тяжело жевать.
Амина отошла к очагу.
Батур и Варгас деловито возились с тушей барана. Старший умело вспарывал брюшину, младший подставлял деревянный таз под скользкие, парящие на морозе кишки. Они были его породой. Звериной. Беспощадной. В них не было ни капли той слабости, за которую их дед и дядья заплатили жизнью в огне сожженной деревни.
Она села на свой камень. Взяла костяной скребок и принялась за работу, очищая прошлогоднюю шкуру от остатков мездры.
Движения были мерными, привычными. Руки помнили каждый изгиб камня, каждый рубец на коже.
За каменным завалом завывала пурга. Там, в темноте пустошей, рыскали голодные стаи, готовые разорвать любого, кто оступится на ледяной тропе. Но внутри пещеры горел огонь, пахло дымом, жареным мясом и кровью.
Они переживут и эту зиму.
Амина посмотрела на старого орка, тяжело дышавшего на своих шкурах, затем на подрастающего первенца, чистившего окровавленный нож о штанину.
Она знала: придет день, и сталь сломается. Батур станет выше отца, клыки его станут острее, и он заберет топор вожака. А потом… потом он посмотрит на нее.
Но до этого дня нужно было дожить. Нужно было кормить огонь, точить железо и учить волчат бояться тяжелой руки.
Амина опустила скребок на шкуру и с силой провела по шерсти, сдирая мерзлую грязь. В тишине пещеры раздавался лишь мерный свист ее дыхания да хруст костей, которые старый орк методично дробил своими зубами.