← Назад к обзору

стужа

Хрупкое равновесие абсолютного нуля

Высотка Гриши буквально пронзала облака. Здесь, на последнем этаже, за панорамным остеклением, мир казался игрушечным, а проблемы — мелкими. Но внутри пентхауса воздух был настолько густым от невысказанного напряжения, что, казалось, его можно резать ножом. Гриша сидел в своем любимом кожаном кресле, положив ладони на набалдашник трости. Его седые волосы отливали серебром в лучах заходящего солнца, а глаза-зеркала были направлены на Сашу.

Дима, возвышавшийся над ними обоими, нервно мерил шагами комнату. Он был заметно выше Гриши, а на фоне миниатюрного Саши, который едва доставал ему до солнечного сплетения, и вовсе казался великаном. Дима остановился у столика и жестом пододвинул к Саше чашку с дымящимся чаем.

– Выпей, Снежинка. Тебе нужно согреться, – мягко сказал Дима, вглядываясь в лицо юноши своей разной парой глаз.

Саша медленно протянул руку. Его пальцы, тонкие и неестественно белые, коснулись фарфора. Раздался едва слышный треск. На глазах у мужчин горячий пар мгновенно исчез, а бока чашки покрылись тонкой, искрящейся коркой инея. Чай внутри превратился в мутную кашицу из льда.

– Не помогает, – бесцветно произнес Саша, убирая руку. – Тепло не задерживается во мне. Оно просто... умирает.

Гриша подался вперед, превозмогая тупую боль в травмированной ноге. Как эмпат, он чувствовал, как Диму захлестывает волна жалости и тревоги, но от Саши по-прежнему веяло лишь мертвенным спокойствием.

– Саша, мы хотели поговорить о том, что происходит, – начал Гриша, его голос звучал глубоко и властно. – Дима видел, как ты обжегся и не заметил. Я чувствую, что ты уходишь от нас в какой-то внутренний лед. Расскажи нам. Как это началось?

Саша поднял свои белые глаза на Гришу. В них не было ни страха, ни доверия — только бесконечная пустота.

– Магия проснулась, когда мне было шесть, – тихо сказал он.

Дима резко остановился, его гетерохромные глаза расширились.

– В шесть?! – воскликнул он, не удержавшись. – Саша, это невозможно. Человеческий организм не готов к магическому всплеску до восемнадцати. В шесть лет ядро просто выжигает носителя изнутри!

– Мое не выжгло, – Саша едва заметно качнул головой, и его белые косички тихо зашуршали по плечам. – Оно заморозило. Наверное, поэтому я и жив. Когда другие дети учились читать, я учился не превращать свою кровать в глыбу льда за ночь. Но моим родителям это не нравилось. От меня всегда веяло холодом. Мать не могла меня обнять — у нее начинались судороги в пальцах. Отец... отец считал, что я проклят.

Гриша сжал трость так, что побелели костяшки пальцев. Он представил маленького ребенка, к которому боятся прикоснуться собственные родители.

– Они пытались избавиться от меня, – продолжал Саша всё тем же монотонным голосом. – Однажды зимой, мне было семь, они оставили меня в лесу. На мне была только легкая летняя рубашка и шорты. Они думали, что природа заберет свое. Я просидел в сугробе всю ночь. Но я не замерз. Наоборот, мне впервые стало... уютно. Снег казался мягче одеяла. Когда утром отец нашел меня живым, он посмотрел на меня с таким ужасом, какого я больше не видел ни у кого. С тех пор я привык, что меня сторонятся.

– Снежинка... – голос Димы дрогнул. Он подошел ближе, желая коснуться Саши, но остановился, помня о ледяной корке на чашке.

– Вы спрашиваете, почему я не реагирую на боль? – Саша перевел взгляд на Диму. – Потому что я ничего не чувствую. Совсем. Магия заняла всё место. Эмоции — это тепло, это огонь. А во мне только зима. Вы хотите, чтобы я улыбнулся? Чтобы я показал, что мне «приятно» ваше общество?

Саша вдруг растянул губы в улыбке. Но это не было выражением радости. Мышцы лица двигались неестественно, обнажая зубы в подобии звериного оскала. В этом жесте было столько механического, мертвого и жуткого, что Гриша невольно отшатнулся, а по спине Димы пробежал мороз, не имеющий отношения к магии альбиноса.

– Хватит, Саша, – глухо попросил Гриша, чувствуя, как его собственная эмпатия бьется о глухую стену сашиного безразличия. – Это не улыбка. Это крик о помощи, который ты даже не осознаешь.

– Я не кричу, Григорий, – Саша расслабил лицо, снова становясь похожим на фарфоровую куклу. – Чтобы кричать, нужно иметь голос сердца. А мое сердце — это кусок льда. Оно просто качает холод по венам.

В комнате воцарилась тяжелая тишина. Дима смотрел на Сашу с такой нежностью и болью, что Грише пришлось приложить усилие, чтобы не захлебнуться в чужих эмоциях. Он сам, будучи однолюбом по семейной традиции, чувствовал, как внутри него прорастает нечто пугающе сильное. Этот мальчик, этот ледяной призрак, стал для него чем-то большим, чем просто спасенный союзник.

Саша открыл рот, собираясь добавить что-то еще, но тишину разорвал резкий, пронзительный звон телефона. Юноша достал аппарат из кармана.

– Да, – ответил он, не меняясь в лице. – Я понял. Буду через пятнадцать минут.

Он убрал телефон и встал.

– Мне нужно идти. Начальник требует, чтобы я вышел на смену раньше.

– Какая смена, Саша? – Дима нахмурился. – Сейчас вечер. И мы еще не закончили разговор.

– В морге при городском госпитале опять проблемы с холодильными установками, – просто ответил Саша. – Мое присутствие стабилизирует температуру. Это экономит им огромные деньги на ремонте оборудования.

– Они используют тебя как бесплатный холодильник? – в голосе Гриши послышался опасный рокот.

– Они платят мне, – Саша пожал плечами. – И там... там мне спокойнее. Там никто не ждет от меня тепла. Мертвым всё равно, насколько я холодный. Меня там не любят, называют «трупным цветком», но я приношу пользу обществу. Этого достаточно.

Он кивнул ребятам и направился к выходу. Дима проводил его до двери, напоследок всё же рискнув и коснувшись его плеча. Саша даже не обернулся.

Когда дверь за альбиносом закрылась, Дима вернулся в гостиную и тяжело рухнул на диван.

– Это невыносимо, Гриш. Он же медленно умирает, превращаясь в стихию. Ты слышал? В шесть лет! Его тело просто адаптировалось, выключив всё человеческое, чтобы выжить.

Гриша встал, опираясь на трость, и подошел к окну, глядя вслед уехавшей машине Саши.

– Самое страшное не то, что он ничего не чувствует, Дима, – не оборачиваясь, произнес лидер империи. – Самое страшное, что я чувствую это за него.

Дима поднял голову, вглядываясь в спину друга.

– Ты о чем?

Гриша медленно повернулся. Его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, сейчас горели странным, лихорадочным светом.

– В моем роду мужчины любят один раз. До конца. Без права на ошибку. Я сорок лет жил в броне, глушил чужую грязь, чужую ненависть... А теперь я смотрю на этого мальчика и понимаю, что пропал. Я хочу согреть его, Дима. Даже если для этого мне придется сжечь весь мир или самого себя.

Дима молчал долго, рассматривая свои руки. Потом он горько усмехнулся.

– Значит, мы в одной лодке, старый друг. Потому что я чувствую то же самое. Мой телекинез... он всегда был про контроль над материей. Но я не могу контролировать то, как сильно меня тянет к нему.

Гриша кивнул, принимая это признание. В их мире верность и любовь часто переплетались в один тугой узел.

– Нам нужно вытащить его из этой ледяной скорлупы, – Гриша снова посмотрел на стол, где стояла чашка с льдом вместо чая. – Иначе однажды мы придем к нему, а найдем только красивую статую, которая рассыплется от первого же прикосновения.

– Мы найдем способ, – решительно сказал Дима, вставая. – Если магия сделала его таким, значит, магия может и вернуть его. Или мы.

Гриша ничего не ответил, лишь крепче сжал набалдашник трости. Он знал: лед — это не только отсутствие тепла. Это еще и огромная сила, способная разрушить любой фундамент. И если Саша когда-нибудь «оттает», последствия этого эмоционального взрыва могут стать фатальными для всей его империи. Но сейчас это не имело значения. Важен был только бледный юноша с белыми косичками, который прямо сейчас стоял среди мертвецов, чувствуя себя среди них своим.