← Назад к обзору

стужа

Стеклянные цветы в ледяной пустыне

Дверь пентхауса открылась бесшумно, но Гриша и Дима, сидевшие в гостиной в тяжелом молчании, мгновенно вскинули головы. Саша вошел медленно, его походка была еще более заторможенной, чем обычно. Белые косички растрепались, а на левом предплечье белела наспех наложенная марлевая повязка, сквозь которую проступала не алая, а какая-то странно-бледная, розоватая жидкость.

Дима вскочил первым. Его гетерохромия вспыхнула: темно-голубой глаз потемнел от гнева, а светлый стал почти прозрачным.

– Саша! Что случилось? Ты ранен? – Дима оказался рядом в два широких шага, возвышаясь над парнем и не решаясь коснуться его.

Саша поднял на него пустые белые глаза. На его щеке алела свежая царапина, которая на фоне фарфоровой кожи смотрелась как трещина на античной статуе.

– В морге был инцидент, – ровно ответил альбинос. – Один из санитаров решил, что я... странный. Он был пьян. Сказал, что от меня веет смертью и такие, как я, не должны ходить среди живых. Он полоснул меня скальпелем.

Гриша медленно поднялся, опираясь на металлическую трость. Звук удара металла о паркет прозвучал как выстрел. Его лицо превратилось в маску из застывшего камня, но внутри него бушевал шторм. Как эмпат, он чувствовал отзвуки боли Саши — не физической, а какой-то глубинной, экзистенциальной пустоты, которая только что столкнулась с человеческой злобой.

– И что ты сделал, Снежинка? – голос Димы дрожал от сдерживаемой ярости.

– Я не хотел его убивать, – Саша посмотрел на свою забинтованную руку. – Но когда он замахнулся снова, холод вышел сам собой. Я просто оттолкнул его. Он отлетел к стене и... начал покрываться инеем. Я вовремя остановился. Его сердце еще билось, когда я уходил, но пальцы на его руках, скорее всего, придется ампутировать. Они превратились в лед.

Гриша подошел ближе, припадая на левую ногу. Его серые глаза сканировали Сашу.

– Дима, найди этого человека, – тихо, но с пугающей отчетливостью произнес Гриша. – Прямо сейчас. Узнай имя, адрес. Если он выживет, он должен исчезнуть. Никто не смеет поднимать руку на то, что принадлежит мне.

– Я всё сделаю, Гриш, – Дима сжал кулаки, и стоявшая на столе ваза на мгновение приподнялась в воздух под действием его телекинеза. – Я лично прослежу, чтобы этот ублюдок пожалел о каждой секунде своей никчемной жизни.

Саша перевел взгляд с одного мужчины на другого.

– Зачем? – спросил он. – Мне не больно. Порез затянется к утру. Моя кровь замерзает быстрее, чем успевает вытечь. Вы тратите ресурсы на то, что не имеет значения.

– Для нас имеет, – Гриша сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Он был ниже Димы, но всё равно значительно выше Саши, который едва доставал ему до груди. – Саша, иди в мою спальню. Нам нужно обработать рану нормально. Дима, займись делом.

Дима коротко кивнул и вышел из квартиры, его шаги чеканили ярость. Саша послушно последовал за Гришей.

В просторной спальне, залитой мягким светом ламп, Гриша усадил юношу на край кровати. Он достал аптечку и начал осторожно снимать грязный бинт. Когда кожа обнажилась, Гриша увидел длинный разрез. Края раны были белыми, словно припорошенными снегом.

– Ты даже не дрогнул, когда он это сделал, верно? – спросил Гриша, смачивая вату антисептиком.

– Я почувствовал давление металла, – ответил Саша, глядя, как Гриша бережно очищает рану. – Но страха не было. Только любопытство. Почему люди так боятся того, чего не понимают?

Гриша замер, глядя на маленького альбиноса. В этот момент его дамбы, которые он строил десятилетиями, рухнули. Эмпатия, обычно приносящая лишь боль, вдруг трансформировалась в нечто иное — в сокрушительное, всепоглощающее чувство.

– Саша, посмотри на меня, – попросил Гриша.

Альбинос поднял голову. В его прозрачных глазах отражался пепельный блеск волос Гриши.

– Я — однолюб, – начал Гриша, и его голос, обычно стальной, стал хрупким. – В моем роду это проклятие и дар одновременно. Мы выбираем одного человека и остаемся верны ему до последнего вздоха. Я долго думал, что эта участь обойдет меня стороной. Но я встретил тебя.

Саша замер. В комнате стало заметно холоднее.

– Я люблю тебя, Александр.

Саша молчал долго. Его ресницы, белые, как иней, не дрогнули.

– Я не понимаю, что это значит, – наконец произнес он. – «Люблю». Это слово часто используют в фильмах. Обычно за ним следует желание обладать. Если вы хотите использовать меня как оружие в своей империи или как украшение для дома... мне всё равно. Я переживу предательство, потому что во мне нет ничего, что могло бы разбиться. Используйте меня, если вам так удобно.

Гриша почувствовал, как сердце кольнула острая игла эмпатического резонанса. Пустота Саши была страшнее любой ненависти.

– Я не собираюсь тебя использовать, – Гриша отложил аптечку и сел рядом, не касаясь юноши. – Любовь — это не эксплуатация. Это желание быть рядом, защищать, чувствовать твое присутствие. Я хочу показать тебе, что такое тепло, даже если ты сам его не генерируешь.

– Но я заморожу вас, – Саша посмотрел на свои руки. – Дима называет меня Снежинкой, но я — ледяной склеп. Со мной нельзя быть рядом. Вы — эмпат, вы чувствуете жизнь. А я — её отсутствие.

– Тогда почувствуй мою жизнь, – прошептал Гриша.

Он медленно потянулся к лицу Саши. Альбинос не шелохнулся, он застыл, как изваяние. Когда ладони Гриши коснулись щек юноши, лидер империи едва не вскрикнул. Кожа Саши была не просто холодной — она обжигала морозом, словно Гриша прикоснулся к сухому льду.

Гриша наклонился и накрыл губы Саши своими.

Это был странный поцелуй. В нем не было привычного жара страсти. Было ощущение, что Гриша пытается вдохнуть жизнь в ледяную глыбу. Он чувствовал, как его собственные губы начинают неметь, как иней мгновенно покрывает его кожу в местах соприкосновения.

Саша не отвечал, но и не отстранялся. Он просто был.

Через несколько секунд Гриша вынужден был отстраниться. Он тяжело дышал, его губы посинели, а на щеках и пальцах выступили белые пятна обморожения.

– О боже... – выдохнул Гриша, растирая онемевшие руки.

Саша смотрел на него с легким замешательством — возможно, первым чувством за многие годы.

– Вам больно, – констатировал альбинос. – Мой холод убивает ваши клетки. Зачем вы это делаете? Это нелогично.

– Любовь редко бывает логичной, – Гриша слабо улыбнулся, несмотря на боль в обожженных морозом губах. – Ты почувствовал хоть что-нибудь?

Саша приложил руку к своей груди, туда, где под ребрами должно было биться сердце.

– Там... что-то дрогнуло. Как будто треснула льдина на реке. Но это было мимолетно. Григорий, вы пострадаете, если продолжите. Я не хочу, чтобы вы превратились в статую из-за меня.

Он попытался встать, чтобы уйти и не причинять больше вреда, но Гриша перехватил его за запястье, игнорируя то, как пальцы мгновенно начали терять чувствительность.

– Не уходи, – попросил Гриша. – Я не злюсь на твою магию. Я знал, на что шел.

– Но я опасен, – Саша замер, глядя на покрасневшую руку Гриши. – Я могу вас убить, просто находясь в одной комнате слишком долго.

– Я лидер криминального мира, Александр, – Гриша усмехнулся, и в его серых глазах блеснула былая сталь. – Меня пытались убить пулями, ядами и предательством. Если мне суждено погибнуть от холода самого прекрасного существа, которое я встречал, — пусть будет так.

Саша медленно опустился обратно на кровать. Он смотрел на Гришу так, словно видел перед собой инопланетное существо.

– Вы странный человек, – тихо произнес альбинос. – Дима тоже... он смотрит на меня так, будто я — сокровище, а не проклятие.

– Потому что ты и есть сокровище, – Гриша осторожно, кончиками пальцев, коснулся одной из белых косичек Саши. – Мы с Димой... мы оба за тебя горой. И мы научим тебя чувствовать. По капле. По снежинке.

В этот момент дверь спальни приоткрылась, и вошел Дима. Он выглядел уставшим, но его взгляд был суров.

– Всё решено, – коротко бросил он. – Тот санитар больше никому не причинит вреда. Никогда.

Дима прошел вглубь комнаты и замер, заметив иней на лице Гриши и его посиневшие губы. Его глаза вспыхнули пониманием и ревностью, которая тут же сменилась глубокой тревогой.

– Ты всё-таки сделал это, старый упрямец, – Дима подошел к кровати и сел с другой стороны от Саши. – Решил проверить, насколько крепкий лед?

– Он стоит того, чтобы рискнуть, – ответил Гриша, глядя на друга.

Дима вздохнул и протянул руку, накрывая ладонь Саши своей. Он не был эмпатом, он был телекинетиком, и его воля была направлена на то, чтобы удержать тепло своего тела, не давая магии Саши вытягивать энергию слишком быстро.

– Снежинка, – Дима заглянул в белые глаза юноши. – Мы не оставим тебя. Даже если нам придется построить вокруг тебя персональное солнце.

Саша сидел между двумя самыми могущественными мужчинами города. Один — стальной лидер с душой эмпата, другой — верный защитник с силой мысли. От обоих исходило такое мощное поле привязанности, что даже его вечная мерзлота начала вибрировать.

– Я не обещаю, что смогу измениться, – тихо сказал Саша, и в его голосе впервые послышалась тень сомнения. – Магия холода — это я. Если я растаю, меня не останется.

Гриша коснулся своей металлической трости, чувствуя холод металла, который когда-то спас ему жизнь.

– Нам не нужно, чтобы ты таял, Саша. Нам нужно, чтобы ты просто позволил нам быть рядом. Лед тоже может быть прекрасным, если на него падает свет.

Саша склонил голову, и пара белых косичек упала ему на лицо.

– Хорошо, – почти неслышно прошептал он. – Светите. Пока не выгорите.

Гриша и Дима переглянулись. Они знали, что впереди долгий путь, полный обморожений и боли, но в эту ночь ледяное сердце в высотке под облаками впервые за восемнадцать лет пропустило один лишний, крошечный удар.