Стыд
Пепел на шелке
Тренировочный манекен из черного базальта с оглушительным треском раскололся надвое. Осколки камня, брызнув во все стороны, с шипением вонзились в защитный барьер плаца.
Сымо Сянь стоял, тяжело дыша, и сжимал в онемевших пальцах цепь своего гигантского металлического шара. С его гладкой лысины крупными каплями стекал едкий пот, заливая глаза, а мышцы спины и плеч свело от яростного перенапряжения. Он колотил эти чертовы болванки уже три часа без перерыва, вкладывая в каждый взмах всю силу жреца шестого ранга, но тупая, тягучая тяжесть в груди никуда не исчезала. Она лишь разрасталась, сдавливая ребра, словно чугунный обруч.
Перед глазами стояло одно-единственное воспоминание. Тонкая фигура в зеленом шелке, вжавшаяся в дверной косяк, и огромные изумрудные глаза, в которых не было привычной надменности или язвительной насмешки.
Там был ужас. Чистый, леденящий ужас и слезы.
– Твою мать... – глухо прорычал Сянь, опуская оружие на каменные плиты. Звякнула тяжелая цепь.
Он опустился прямо на землю, уперев локти в колени и спрятав лицо в мозолистых ладонях. Руки пахли железом, пылью и потом. Обычные руки воина, привыкшие сокрушать демонов. Так почему же, стоило ему закрыть глаза, как эти самые ладони вспоминали совсем другое?
Они помнили неестественно гладкую, шелковистую кожу чужих бедер. Помнили, как тонкие, хрупкие ключицы Линь Синя вздымались от судорожных вздохов, а длинные зеленые пряди путались в мокрых пальцах. Помнили горячий, обжигающий узкий жар, в который Сянь ворвался с тупым, пьяным остервенением зверя, не слушая хриплых, испуганных протестов.
Сымо Сяня передернуло. Желудок свело судорогой от отвращения к самому себе.
Он ведь любил женщин. Всегда любил. Он обожал пышные формы, звонкий смех, мягкие взгляды. Он грезил о заклинательнице щита из Даньчэна, представлял, как однажды назовет ее своей женой, как вернется к ней героем Альянса... Так какого черта?! Откуда в нем взялась эта дикая, первобытная похоть к собственному соратнику? К долговязому, вечно зудящему парню, с которым они делили походные пайки и дрались спина к спине?
«Он же плакал, – с чудовищной, безжалостной ясностью всплыло в голове. – Он плакал и кусал губы, а я... я просто продолжал».
Сянь с силой ударил кулаком по расколотому базальту. Камень оцарапал костяшки до крови, но физическая боль показалась жалкой подачкой по сравнению с тем, как саднило где-то под сердцем. Линь Синь был его братом. Хрупким, чертовски умным, незаменимым щитом их отряда. А он сломал его. Растоптал, как неотесанный дикарь, и даже не сразу понял масштаба трагедии, брякнув про «дурость» и «было и было».
– Эй, лысый, ты манекены на завтрак жрешь, что ли?
Сымо Сянь вздрогнул и резко поднял голову.
У края тренировочной площадки стояла Ван Юаньюань. Воительница оперлась на свой огромный щит и с легким прищуром разглядывала развороченный плац. Следом за ней показался капитан. Лон Хаочэнь, как всегда спокойный и собранный, с мягким сочувствием во взгляде окинул взглядом израненные руки жреца.
– Сянь, перерыв, – негромко, но твердо произнес капитан. – Ты растратишь всю духовную энергию до того, как нам выдадут новое задание Храмов.
– Да нормально все, командир, – прохрипел Сянь, неловко поднимаясь на ноги и пытаясь натянуть на лицо привычную беззаботную ухмылку. Получилось жалко, криво, будто оскал раненого пса. – Просто силу отрабатываю. Демонам же башку с одного удара сносить надо.
– С одного удара ты сейчас сам свалишься, – фыркнула Юаньюань, подходя ближе и бросая ему чистое холщовое полотенце. – Что с вами обоими происходит? Сначала Линь Синь запирается на неделю, теперь ты ходишь чернее грозовой тучи и крушишь казенное имущество. Вы опять не поделили формулу алхимического усиления?
– Ничего мы не... – начал было Сянь, но осекся.
В дверях тренировочного зала появилась Чэнь Инъэр. Заметив жреца, миниатюрная призывательница мгновенно насупилась, ее круглые глаза сузились, а губы сжались в тонкую, непримиримую линию. Если бы взглядом можно было расщеплять материю, от Сяня осталась бы только горстка пепла.
– Капитан, – звонко и нарочито официально произнесла девушка, демонстративно игнорируя стоявшего в центре зала громилу. – Линь Синь передал отчет о созданных духовных пилюлях. Все двадцать флаконов шестого ранга готовы.
– Он спустился? – с явным облегчением спросил Лон Хаочэнь. – Ему лучше? Мы все беспокоились.
– Нет, он не спустился, – отчеканила Инъэр, и ее ледяной тон заставил даже Ван Юаньюань удивленно приподнять бровь. – У него случился сильнейший духовный откат из-за нестабильного пламени при варке редкого зелья. Каналы воспалены. Ему нужен абсолютный покой, свежий воздух и никакой... подчеркиваю, никакой нервотрепки.
На последнем слове она с такой неприкрытой ненавистью уставилась на Сымо Сяня, что тот невольно отвел взгляд в пол, чувствуя, как предательски краснеет шея.
– Я могу использовать исцеляющий свет Храма Рыцарей, – предложил Хаочэнь, шагнув вперед. – Если каналы повреждены, чистая магия исцеления ускорит процесс.
– Не надо! – слишком поспешно, почти испуганно выпалила Инъэр, но тут же взяла себя в руки и мягче добавила: – Правда, капитан. Огненная стихия Линь Синя сейчас слишком капризна, конфликт энергий может только навредить. Я сама за ним присмотрю. Ношу ему отвары, слежу за температурой. Главное — чтобы к нему никто не лез с тупыми вопросами и пудовыми кулаками.
Она развернулась на каблуках, взметнув подол платья, и вышла прочь, громко хлопнув дверью.
В зале повисла неловкая, вязкая тишина. Лон Хаочэнь переглянулся с Ван Юаньюань, затем перевел задумчивый взгляд на Сяня.
– Сянь, – мягко позвал капитан. – Что произошло между тобой и Линь Синем?
Жрец сжал полотенце в кулаке так, что побелели пальцы. Горло перехватило спазмом. Сказать? Признаться благородному, непорочному Хаочэню, в чьей душе горел священный свет богов, что его бойцы устроили грязную вакханалию прямо под крышей дома команды? Сказать, что он, верный рыцарь веры, осквернил невиновного мага?
– Ничего, командир, – глухо выдавил Сымо Сянь, не поднимая глаз. – Мы просто... жестко поругались. Моя вина. Я перегнул палку.
Лон Хаочэнь помолчал несколько секунд, словно взвешивая слова соратника, затем тяжело вздохнул и положил руку в латной перчатке ему на плечо:
– Вы оба — часть нашей семьи, Сянь. Мы доверяем друг другу жизни на поле боя. Если между вами встанет стена, мы погибнем в первой же серьезной схватке с демонами. Найди способ все исправить.
– Исправлю, – одними губами пообещал жрец.
Но внутри него завыла безнадежная, черная тоска. Как можно исправить то, что разлетелось в пыль?
***
За плотно зашторенными окнами комнаты Линь Синя сгущались синие сумерки.
В полумраке мерцал крошечный язычок пламени. Он парил прямо над ладонью мага — тонкий, прозрачный, переливающийся от золотисто-алого к глубокому изумрудному оттенку. Огонь шестого ранга, послушный малейшему движению мысли алхимика. Линь Синь сосредоточенно следил за его танцем, пытаясь заставить пламя свернуться в идеальную, гладкую сферу.
Контроль. Ему нужен был абсолютный, идеальный контроль. Если он не может управлять собственным телом и грязными желаниями, он обязан хотя бы подчинить свою магию.
Но стоило пламени дрогнуть, как перед глазами вновь вспыхнул пар купальни. Мокрые, тяжелые пряди на гладком лбу Сяня. Хриплый, сдавленный стон у самого уха. Огромные, горячие ладони, вдавливающие худые бедра в каменный бортик бассейна с такой сокрушительной силой, что на коже оставались багровые следы...
Огонь над ладонью мага внезапно взвился яростной, уродливой вспышкой. Сноп искр брызнул в сторону, опалив край шелковой скатерти.
Линь Синь сдавленно вскрикнул и сжал кулак, гася пламя.
В комнате запахло паленой тканью.
– Урод, – прошептал Линь Синь в темноту, впиваясь ногтями в ладони так, что острая боль прошила пальцы. – Какой же ты мерзкий урод...
Он подошел к узкому зеркалу на стене. Воротник его темно-зеленой мантии был застегнут под самое горло на все золотые пуговицы, но Линь Синь все равно чувствовал себя обнаженным. Ему казалось, что любой, кто взглянет на него, сразу увидит этот позорный знак. Увидит, что он — дефектный. Что в теле гениального алхимика клана Линь живет противоестественная, постыдная дрянь, которая заставила его дрожать от сладкого ужаса под тяжестью другого мужчины.
«Ты был снизу, – шептал внутренний голос, сочащийся ядом и презрением. – Ты стонал, как дешевая девка в притоне. Ты плакал, но не создал ни единого огненного щита. Ты хотел этого, Линь Синь. Ты всю жизнь лгал себе, что тебе нужны женщины, а сам потек от первого же грубого толчка этого лысого болвана».
Желудок снова скрутило спазмом тошноты. Линь Синь прижал ладонь к губам, борясь с приступом.
Он вспомнил лицо Сяня там, в коридоре. Растерянное, глупое, виноватое. Этот гигант действительно думал, что они просто «перебрали эля». Для Сяня мир был прост и понятен: есть добро, есть зло, есть демоны, есть братство, а это... это было ошибкой. Случайным сбоем, который можно замять и пойти дальше свататься к своей прекрасной даме.
А для Линь Синя обратного пути не было.
Он никогда не сможет жениться. Никогда не сможет прикоснуться к нежной девичьей руке, не испытывая всепоглощающего стыда. В глазах законов Храмов он стал изгоем, скверной, которую надлежало выжигать очищающим пламенем. И самое невыносимое — он до колик в животе боялся, что если Сянь прикоснется к нему снова, если прижмет к стене и заставит подчиниться... Линь Синь снова не найдет в себе сил сопротивляться.
Тихий, нерешительный стук в дверь заставил мага вздрогнуть всем телом.
Линь Синь замер, не дыша.
– Инъэр? – осторожно позвал он. Голос звучал хрипло и надломанно.
– Это я, – раздался из-за толстого дерева глухой, низкий бас.
Воздух в легких Линь Синя мгновенно застыл.
Сымо Сянь.
Сердце мага огня сорвалось в безумный, панический галоп, ударяя прямо в горло. Он инстинктивно отступил на шаг назад, готовый призвать защитный барьер, спрятаться за десятью слоями духовного пламени, лишь бы не видеть этого человека.
– Уходи, – выдавил Линь Синь, изо всех сил пытаясь придать голосу холодную твердость, но слова предательски дрожали. – Убирайся, Сянь. Я не хочу тебя видеть.
За дверью повисла тяжелая пауза. Послышался шорох ткани — словно жрец неловко переступил с ноги на ногу.
– Инъэр ушла на вечерний рынок за травами для тебя, – негромко, почти виновато произнес Сянь. В его голосе не было привычного громоподобного задора, от которого звенели стекла. Он звучал странно надтреснуто, пугающе тихо. – Она меня чуть не убила сегодня днем, Линь Синь. Но я должен... мне нужно сказать тебе.
– Мне плевать! – в отчаянии выкрикнул Линь Синь, чувствуя, как к глазам снова подступают жгучие, позорные слезы. – Нам не о чем разговаривать! Забудь обо всем! Забудь, что произошло, и никогда больше не подходи ко мне!
– Да как я, к черту, это забуду?! – внезапно сорвался голос жреца за дверью. В звуке дерева послышался глухой удар — Сянь уперся ладонью в косяк. – Линь Синь, ты думаешь, мне легко?! Я три часа долбил манекены, у меня кости трещат, а в голове только твои глаза! Твое лицо, когда ты плакал!
Линь Синь зажал рот ладонью, подавляя судорожный вдох.
– Я скотина, – продолжал жрец, и его слова просачивались сквозь замочную скважину, обжигая слух мага хлеще раскаленного масла. – Я неотесанный, тупой ублюдок. Я напился того дурацкого травяного вина, мне крышу снесло... Но я же не слепой, Линь Синь. Я видел, как тебе было больно. Я видел синяки, которые оставил на тебе. Я... я не должен был. Ты мой друг. Мой брат. Самый дорогой человек в этом чертовом отряде после капитана. А я поступил с тобой как последняя падаль.
Линь Синь медленно, словно во сне, подошел к двери. Он опустился на колени прямо на холодные доски пола и прижался лбом к темному дереву. Между ними было всего несколько дюймов дубовой доски, но эта преграда казалась толще крепостных стен перевала Стражей.
– Ты не понимаешь, Сянь... – прошептал Линь Синь. Слезы наконец прорвали плотину, покатившись по бледным щекам и капая на золотую вышивку мантии. – Дело не в боли. И не в том, что ты напился.
– А в чем тогда? – глухо спросил Сянь, и по звуку было слышно, как он тоже опустился ниже, оказавшись прямо напротив мага по ту сторону двери. – Скажи мне. Если хочешь — ударь. Выйди и спали меня к чертям своим духовным пламенем, я даже щит не подниму! Размажь меня по этой стенке! Только не прячься, не сиди там один, как в гробу... Меня от этого выворачивает, слышишь?
Линь Синь судорожно всхлипнул, впиваясь пальцами в щели между половицами.
– Я не могу тебя ударить, идиот, – сквозь рыдания выдавил он, обнажая перед этой глухой деревянной преградой свою самую страшную, сокровенную рану. – Потому что я виноват не меньше тебя. Я... я порочен, Сянь. Нормальные мужчины не позволяют делать с собой такое. Нормальные мужчины сгорают от отвращения! А я... я ненавижу себя за то, что мне не было противно! Понимаешь ты своей тупой головой?! Я грязен изнутри! Моя душа осквернена, и рядом с тобой эта грязь лезет наружу!
За дверью воцарилась гробовая, абсолютная тишина.
Линь Синь зажмурился, сжавшись в комок. Ну вот и все. Он сказал это. Теперь Сянь поймет. Поймет, что его лучший друг — извращенец, больное отродье, которому нравятся мужчины. Сейчас он встанет, сплюнет с брезгливостью и уйдет навсегда.
Прошла секунда. Пять. Десять.
Вдруг по ту сторону двери раздался тяжелый, прерывистый выдох.
– Линь Синь, – голос Сымо Сяня прозвучал так хрипло, будто жрец только что проглотил пригоршню песка. – Ты дурак. Господи, какой же ты занудный, высокомерный дурак.
Маг огня опешил, затаив дыхание.
– Ты думаешь, один ты с ума сходишь? – тихо, с трудом подбирая слова, произнес жрец. – Я всю жизнь считал, что мне нужны девчонки с тонкими талиями. Я молился Свету, мечтал о семье, как учил Храм... А с той ночи я ни о ком другом думать не могу. Ни о какой заклинательнице щита. Ни о ком вообще. Я закрываю глаза — и вижу тебя. Твои плечи. Твои губы. То, как ты дышал...
Сердце Линь Синя пропустило удар, а затем заколотилось с такой яростной силой, что в ушах зазвенело.
– Сянь... замолчи... перестань...
– Не перестану, – отрезал жрец, и в его голосе прорезалась та самая глухая, упрямая настойчивость, с которой он крушил вражеские ряды. – Если ты грязен, Линь Синь, значит, я в этом дерьме по самые уши вместе с тобой. Я не знаю, что это за хрень. Я не знаю, почему меня тянет к собственному другу так, что кости плавятся. Но я знаю одно: я не позволю тебе ненавидеть себя в одиночку.
Дерево слабо скрипнуло — огромная ладонь Сымо Сяня легла на дверное полотно прямо напротив того места, где с другой стороны сидел Линь Синь.
– Открой дверь, Зануда, – негромко, почти умоляюще попросил жрец. – Пожалуйста. Давай просто поговорим. Лицом к лицу.
Линь Синь сидел на полу, глядя на темные доски, за которыми пульсировало знакомое, обжигающее тепло. Внутри него бушевала буря: въевшийся с молоком матери стыд, ужас перед будущим, страх нарушить священные заветы Альянса — и крошечный, едва тлеющий уголек надежды. Надежды на то, что он, возможно, все-таки не был монстром.
Дрожащей, непослушной рукой Линь Синь потянулся к тяжелому железному засову. Металл холодил пальцы, напоминая о цене каждого неверного шага.
Но тихий, терпеливый вздох за дверью впервые за все эти бесконечные дни прозвучал не как приговор, а как обещание, от которого уже невозможно было сбежать.