← Назад к обзору

Судьба полная неожиданости

Ритм сорванных струн

– Ты уверен, что это не галлюцинация? – Мака стояла на перроне, кутаясь в легкий кардиган, хотя утреннее солнце уже начинало припекать. – Второй раз за полгода на том же самом месте. Это начинает пугать.

Соул закинул чехол с гитарой на плечо и поправил лямку. Его красные глаза щурились от яркого света, но в них не было привычной сонной лени. Он выглядел бодрым, почти наэлектризованным.

– Галлюцинации не кусаются, Албарн, – он оскалился в своей фирменной ухмылке, демонстрируя острые зубы. – А я планирую сделать именно это, если ты сейчас же не перестанешь хмуриться.

– Соул! – Мака вспыхнула, и её хвостики забавно дернулись. – Мы на общественном вокзале!

– Тем более, – он сделал шаг к ней, сокращая расстояние до минимума. – Пусть все видят, что у этого крутого музыканта самая правильная и невыносимая девчонка в мире.

Поезд до Вегаса уже стоял на путях, тяжело вздыхая паром и лязгая металлом. Люди суетились вокруг, таская чемоданы и выкрикивая прощания, но для этих двоих пространство вокруг словно подернулось дымкой. Весь мир сжался до размеров бетонной плиты под их ногами.

– Я дочитала ту книгу, – внезапно сказала Мака, глядя на пуговицу его куртки. – «Искусство резонанса». Знаешь, чем там всё закончилось?

– Надеюсь, не массовым самосожжением ради высшей гармонии? – хмыкнул Соул.

– Нет. Там говорилось, что когда две души находят общую частоту, они больше не могут звучать по отдельности. Даже если их разделяют тысячи миль, они продолжают вибрировать в унисон. Это физика, Соул.

Соул на мгновение замолчал. Он протянул руку и осторожно коснулся пальцами её подбородка, заставляя поднять голову. Его взгляд стал серьезным, почти торжественным.

– Физика — это скучно, Мака. Я предпочитаю называть это драйвом. Когда ты играешь соло, ты крут. Но когда появляется кто-то, кто держит ритм... вот тогда начинается настоящий рок-н-ролл.

– Обещай мне, что не потеряешь этот ритм в Вегасе, – прошептала она.

– Я не потеряю его, пока знаю, что ты слушаешь, – он наклонился и быстро, почти невесомо коснулся её губ. – Бывай, Албарн. И не смей плакать, это совершенно не по-философски.

– Я и не собиралась! – выкрикнула она ему вдогонку, когда он уже запрыгивал на ступеньку вагона.

Поезд тронулся. Мака стояла на перроне до тех пор, пока последний вагон не превратился в крошечную точку на горизонте. Она чувствовала странную пустоту в груди, но в то же время — удивительную полноту. Как будто внутри неё теперь постоянно играло радио, настроенное на одну-единственную волну.

Прошло два месяца.

Учеба в Смерть-Сити поглотила Маку с головой. Библиотеки, зачеты, бесконечные эссе по истории древних душ — её жизнь вернулась в привычное русло, но с одним существенным отличием. Каждую пятницу в её почтовом ящике появлялся конверт. Без обратного адреса, просто с небрежно нацарапанным именем получателя.

Внутри не было длинных писем. Соул не умел изливать чувства на бумаге. Там были наброски нот, исчерканные салфетки из придорожных баров с обрывками текстов и иногда — фотографии закатов над пустыней Невады.

Мака хранила их в своей самой толстой книге по метафизике.

Октябрь выдался холодным. Ветер срывал последние листья с деревьев, а небо над Смерть-Сити приобрело цвет старого свинца. Мака возвращалась из академии, прижимая к себе тяжелую стопку учебников. Она мечтала только о горячем чае и мягком пледе.

Проходя мимо старой музыкальной лавки на углу, она вдруг остановилась. Из приоткрытой двери доносился звук пианино. Это была не классика. Это был рваный, агрессивный и в то же время невероятно лиричный джаз.

Мака почувствовала, как по спине пробежал мороз. Не от холода.

– Не может быть, – выдохнула она, роняя один из учебников прямо в лужу.

Она толкнула дверь. В магазине пахло канифолью, старым деревом и пылью. В дальнем углу, за массивным черным роялем, сидел парень. На нем была поношенная кожаная куртка, а белые волосы торчали в разные стороны еще сильнее, чем обычно.

Он не заметил её появления. Его пальцы летали по клавишам с такой скоростью, что казались размытыми тенями. Он сражался с инструментом, вырывая из него звуки, которые, казалось, должны были разрушить стены.

Мака стояла неподвижно, боясь даже дыхнуть. Она узнала эту мелодию. Это была та самая песня, которую он начинал играть на набережной, но теперь она была завершена. В ней была ярость пустыни, холод поездов и тишина их прощания.

Когда последняя нота, низкая и вибрирующая, затихла в воздухе, Соул не поднял головы. Он просто сидел, положив руки на клавиши, и тяжело дышал.

– Слишком много минора в третьем такте, – тихо сказала Мака.

Соул вздрогнул. Он медленно обернулся, и его лицо озарилось той самой «акулий» ухмылкой, которая заставляла сердце Маки пропускать удары.

– А я думал, ты скажешь, что я слишком громко хлопаю крышкой, – он поднялся, потирая затекшую шею. – Привет, Албарн.

– Соул... Что ты здесь делаешь? Фестиваль закончился?

– Фестивали приходят и уходят, – он подошел к ней, бесцеремонно отпихивая ногой упавший учебник. – Но я понял, что в Вегасе слишком много шума. Там никто не умеет слушать тишину так, как ты.

– Ты приехал ради тишины? – Мака прищурилась, пытаясь скрыть радость за напускной строгостью.

– Я приехал, потому что мой резонанс начал барахлить, – он остановился в шаге от неё. – Гитара звучит фальшиво, пианино расстроено... В общем, мне нужен мой камертон.

Мака не выдержала и рассмеялась. Она бросила оставшиеся книги на ближайший прилавок и шагнула в его объятия. Соул подхватил её, закружив среди стеллажей с виниловыми пластинками.

– Ты неисправимый эгоист, Эванс, – прошептала она ему в шею.

– Я музыкант, Мака. Нам положено быть странными.

Они вышли из магазина, когда на город уже опустились сумерки. Фонари зажигались один за другим, отражаясь в мокром асфальте. Соул засунул руки в карманы и посмотрел наверх, на шпиль академии.

– И где тут у вас дают лучший кофе в этом унылом городе? – спросил он, подмигивая.

– В «Чулане у Блэк-Стара», но предупреждаю: там очень шумно.

– Шум — это хорошо, – Соул переплел свои пальцы с её. – Главное, чтобы мы слышали друг друга.

Они шли по улицам Смерть-Сити, и прохожие оборачивались им вслед. Странная пара: серьезная девушка с книгами и парень, похожий на сошедшего с ума дирижера. Но им было всё равно.

– Знаешь, Соул, – Мака покрепче прижалась к его плечу. – Я ведь так и не спросила... Как называлась та пьеса, которую ты играл в магазине?

Соул на мгновение задумался, глядя на то, как их тени сливаются на дороге.

– «Резонанс на подножке», – ответил он. – Посвящается одной девчонке, которая покупает чипсы в самый неподходящий момент.

– Дурак ты, Соул.

– Зато крутой дурак, признай это.

– Признаю.

Вечерний город дышал в такт их шагам. Где-то вдалеке прогудел поезд, напоминая о том, с чего всё началось, но этот звук больше не вызывал грусти. Ведь теперь не важно было, куда едет поезд. Важно было лишь то, кто сидит в твоем купе, когда гаснет свет и начинается настоящая музыка.

– Мака? – Соул вдруг остановился под светом неоновой вывески.

– Что?

– У тебя хвостик развязался.

Она потянулась к волосам, но он перехватил её руку.

– Оставь. Так ты выглядишь... менее правильно. Мне нравится.

Мака улыбнулась, чувствуя, как холодный октябрьский воздух наполняется теплом.

– Ну, раз великому Соулу Эвансу нравится...

Они продолжили свой путь, исчезая в лабиринте улиц, двое людей, которые когда-то просто сели в один поезд и случайно обнаружили, что их души настроены на одну и ту же невероятную, ломаную и прекрасную частоту. И эта музыка, рожденная из вагонной пыли и летнего зноя, теперь должна была звучать вечно.