← Назад к обзору

Свидание в бассеине

Шепот золота и тени

После позднего ужина в кафе ночной воздух Снежной казался особенно колючим. Панталоне, чей организм был измотан эмоциональными качелями этого дня — от утренней ярости до едва не случившегося утопления и последующего блаженства, — чувствовал, как усталость тяжелым свинцом наливает конечности. Однако признаться в этом Люмин было выше его сил. Девятый Предвестник привык быть монументальным, даже если внутри него все дрожало от малейшего сквозняка.

Они медленно шли по направлению к его поместью. Фонари отбрасывали длинные, причудливые тени на брусчатку, и Панталоне, поправив новые очки, украдкой посматривал на свою спутницу. Люмин выглядела бодрой, но он, обладая природной наблюдательностью, заметил, как она чуть дольше обычного задерживает взгляд на витринах и как ее шаг стал менее пружинистым.

– Ты слишком много на себя берешь, – вдруг произнес он, нарушая тишину. Голос его прозвучал суховато, но в нем не было привычного яда. – Весь день ты спасала меня от собственного невезения. Тебе не кажется, что твой альтруизм граничит с безрассудством?

Люмин обернулась к нему, и в свете газового фонаря ее глаза блеснули расплавленным золотом.

– О чем ты? Я просто хотела, чтобы твой день не закончился так же плохо, как начался. Это не работа, Панталоне. Это... забота.

Казначей поморщился, словно от зубной боли. Слово «забота» всегда вызывало у него подозрение. В его мире за заботой обычно следовал счет с длинным списком нулей, или, что еще хуже, попытка манипуляции. Но Люмин... она была другой переменной в его безупречных уравнениях.

– Забота требует ресурсов, – наставительно заметил он, вышагивая с достоинством цапли. – Ты бледнеешь. Твои движения стали медленнее на двенадцать процентов по сравнению с моментом нашего выхода из бассейна. Ты устала, Люмин. Но ты слишком упряма, чтобы признать, что твое «золотое сияние» начинает тускнеть от истощения.

Люмин рассмеялась, и этот звук заставил Панталоне невольно сбавить шаг.

– Ты даже усталость измеряешь в процентах? Невероятно. Я в порядке, правда. Просто... день был насыщенным.

– Идем, – он резко свернул к боковой аллее, ведущей к главному входу в его резиденцию. – Я не потерплю, чтобы гостья моего дома упала в обморок от переутомления прямо на пороге. Это ударит по моей репутации принимающей стороны.

Они вошли в холл, где их встретила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем напольных часов. Панталоне быстрым жестом отослал слуг, которые выстроились в ряд, готовые принимать распоряжения. Ему не хотелось лишних глаз. Ему хотелось тишины и... как ни странно, чтобы эта девушка не уходила слишком быстро.

– Садись, – он указал на глубокое кресло в своей гостиной, обитое изумрудным бархатом. – Я прикажу принести чай. Настоящий, из Ли Юэ, а не ту бурду, которую пьют в штабе Фатуи.

Люмин послушно опустилась в кресло, и только тогда Панталоне увидел, как она на самом деле вымотана. Ее плечи опустились, а веки отяжелели. Она была похожа на нежное облако, которое вот-вот прольется тихим дождем сна.

– Панталоне, – позвала она, когда он уже собирался выйти в коридор. – А ты? Ты ведь тоже не железный. Ты сегодня... ты сегодня много пережил.

Он замер у двери, спиной к ней. Его тонкие пальцы в черных перчатках до боли сжали дверную ручку.

– Я привык к стрессу, – бросил он через плечо. – Моя жизнь состоит из кризисов. Разбитые очки — это лишь мелкая погрешность в бухгалтерской книге бытия.

– Но ты кричал на мебель, – мягко напомнила она.

Панталоне вспыхнул. Его бледные щеки покрылись едва заметным румянцем.

– Мебель стояла не по фэншую! – Он обернулся, его голос сорвался на высокую ноту. – Это было вопиющее нарушение порядка! И вообще, не смей напоминать мне о моих минутных слабостях.

Люмин лишь улыбнулась, и эта улыбка — теплая, всепрощающая — мгновенно сбила с него спесь. Панталоне вздохнул, поправил воротник камзола и вышел, чтобы через десять минут вернуться с подносом. Он не доверил это слугам. Почему-то ему было важно сделать это самому, хотя его руки, не привыкшие к физическому труду, слегка подрагивали под весом фарфора.

Он разлил чай. Аромат жасмина и терпких трав наполнил комнату.

– Пей, – скомандовал он, присаживаясь напротив. – Это восстановит твой энергетический баланс.

Люмин сделала глоток и прикрыла глаза от удовольствия.

– Спасибо. Это очень вкусно. Знаешь, Панталоне... ты ведь на самом деле очень добрый.

Казначей едва не поперхнулся своим чаем. Он поставил чашку на столик с таким стуком, что та жалобно звякнула.

– Добрый? – Он нервно рассмеялся, и в этом смехе проскользнули истерические нотки. – Люмин, я — Девятый Предвестник. Я контролирую потоки моры, я разоряю целые регионы одним росчерком пера. Я холодный, расчетливый и, как говорят мои коллеги, совершенно невыносимый. Не путай мою вежливость с добротой.

– Одно другому не мешает, – она подалась вперед, внимательно глядя на него. – Ты можешь быть сколь угодно строгим в делах, но сегодня... в бассейне... когда ты испугался, ты не стал отталкивать меня. Ты доверился мне. Это требует большой силы. И большой доброты к самому себе, которой тебе так не хватает.

Панталоне отвел взгляд. Ему стало не по себе. Она видела его насквозь, разрушая все бастионы, которые он строил десятилетиями. Его ранимая натура, скрытая под слоями дорогого шелка и язвительных замечаний, сейчас чувствовала себя обнаженной.

– Ты говоришь глупости, – буркнул он, но в его голосе не было прежней уверенности. – Просто... ты была единственной точкой опоры в той проклятой воде. Я прагматик. Я выбрал самый эффективный способ выжить.

– Конечно, – Люмин поставила чашку и внезапно протянула руку, коснувшись его ладони. – Если тебе так проще думать — пусть будет так.

Панталоне вздрогнул от этого прикосновения. Ее рука была маленькой и крепкой, а его — длинной, бледной и вечно холодной. Но сейчас от ее пальцев исходило такое тепло, что ему захотелось зажмуриться. Он ненавидел свою уязвимость, но в присутствии Люмин она не казалась ему чем-то постыдным.

– Почему ты это делаешь? – тихо спросил он, глядя на их соединенные руки. – Почему ты возишься со мной? Я ведь... я ведь не самый приятный человек в Тейвате. Я вспыльчивый, я трусливый в тех вещах, которые касаются физической боли или дискомфорта. Я постоянно жалуюсь.

Люмин чуть сжала его пальцы.

– Потому что под всей этой броней из золота и высокомерия скрывается человек, которому очень одиноко. И потому что ты умеешь ценить красоту, Панталоне. Даже если эта красота — просто правильно составленный отчет или хорошо заваренный чай.

Панталоне молчал. Внутри него бушевал шторм. Ему хотелось накричать на нее за то, что она смеет лезть ему в душу, и одновременно — упасть к ней на колени и попросить, чтобы она никогда не уходила. Он был физически слаб, его тело ныло после плавания, а разум был перегружен.

– Тебе пора отдыхать, – наконец произнес он, высвобождая руку. – Я подготовил для тебя гостевую комнату. Она в восточном крыле, там самые мягкие перины.

– А ты? – Люмин поднялась, чувствуя, как сон окончательно берет свое.

– А я... я должен проверить котировки акций на завтрашний день, – соврал он, поправляя очки. – Работа не ждет.

Люмин подошла к нему вплотную. Она была намного ниже его, и Панталоне пришлось наклониться, чтобы встретиться с ней взглядом. Внезапно она поднялась на цыпочки и быстро, почти невесомо, коснулась губами его бледной щеки.

– Спокойной ночи, Панталоне. И спасибо за свидание. Оно было... незабываемым.

Она развернулась и вышла из комнаты, оставив его стоять посреди гостиной, как соляной столп. Казначей коснулся рукой щеки, в том месте, где еще чувствовалось тепло ее губ. Его сердце, обычно работающее как четкий часовой механизм, сбилось с ритма.

– Безумная девчонка, – прошептал он в пустоту, и на его губах появилась та самая редкая, искренняя улыбка, которую не видел никто в Снежной. – Совершенно несносная, нелогичная... и невозможная.

Он подошел к окну. Метель за стеклом утихла, и в небе высыпали колючие звезды. Панталоне знал, что завтра он снова наденет маску строгого казначея, снова будет требовать отчетов и повышать голос на подчиненных. Но этот день, начавшийся с разбитых очков и закончившийся этим странным, щемящим чувством в груди, навсегда останется в его памяти как самое ценное приобретение, которое невозможно купить ни за какие моры мира.

Он сел за свой рабочий стол, но вместо того, чтобы открыть гроссбух, просто сидел в тишине, слушая, как в глубине дома затихают шаги Люмин. Сегодня золото не звенело. Сегодня оно светило — тихо и мягко, согревая даже ту часть его души, которую он считал давно омертвевшей.

– Завтра, – сказал он сам себе, поправляя дужку очков. – Завтра я обязательно скажу ей, что блинчики в том кафе были слишком сладкими. Но... мы обязательно сходим туда снова.

Панталоне закрыл глаза, и впервые за долгое время его сон не был наполнен цифрами и графиками. Ему снилась теплая вода, золотые глаза и руки, которые никогда не дадут ему утонуть.