← Назад к обзору

Свидание в бассеине

Шелковые сети и ласковые имена

– Панталоне, ты только посмотри на это! – Люмин с энтузиазмом вытянула из плотного ряда вешалок камзол глубокого винного цвета с золотой вышивкой по манжетам. – Это же идеальный оттенок для твоих глаз. Хватит кутаться в свои бесконечные черные плащи, ты в них похож на очень богатую, но очень грустную тучу.

Девятый Предвестник стоял посреди самого дорогого ателье Снежной, скрестив руки на груди и стараясь сохранять вид человека, которого насильно привели на казнь, а не на примерку новой одежды. Его новые очки, за которые он всё еще опасался, поблескивали в свете магических ламп.

– Люмин, черный — это практично, статусно и скрывает пятна от чернил, если я вдруг увлекусь расчетами, – он скептически оглядел предложенную вещь, брезгливо коснувшись пальцем в перчатке тонкого шелка. – Виноградный? Ты издеваешься? Я казначей, а не бродячий артист из труппы Юнь Цзинь. Мои коллеги по Фатуи решат, что я окончательно лишился рассудка.

– Твои коллеги по Фатуи слишком заняты тем, чтобы не попасться тебе на глаза, когда у них дебет с кредитом не сходится, – Люмин подошла к нему вплотную, игнорируя его напускную строгость. Она поправила его воротник, и ее пальцы на мгновение задержались у его шеи. – Пожалуйста, просто примерь. Мой ласковый любимчик должен выглядеть ярко, хотя бы иногда.

Панталоне поперхнулся воздухом. Его острый кадык дернулся, а бледные щеки мгновенно окрасились в цвет того самого камзола.

– Как... как ты меня назвала? – прошипел он, испуганно озираясь на портного, который, к счастью, был занят поиском нужных пуговиц в другом конце зала. – Люмин, мы в общественном месте! Твои... лингвистические вольности переходят все границы допустимого протокола.

– Ой, да брось, – она рассмеялась, заталкивая его в примерочную кабинку вместе с охапкой разноцветных вещей. – Здесь никого нет, кроме нас и этого милого старичка, который наполовину глух. Примеряй давай, мой воркующий голубёнок.

Панталоне задернул тяжелую бархатную штору с такой силой, что кольца на карнизе жалобно звякнули. В тесном пространстве, наполненном зеркалами, он остался наедине со своим отражением и эхом этих невозможных, патологически нежных прозвищ. «Воркующий голубёнок»? Он? Человек, который одним росчерком пера мог обрушить экономику целого региона?

– Это возмутительно, – бормотал он, стягивая привычный темный сюртук. – Совершенно непозволительно. Она подрывает основы моей личности.

Спустя пять минут он нерешительно отодвинул штору. На нем был жилет изумрудного цвета и сорочка из тончайшего кремового хлопка. Без своего тяжелого плаща он казался еще более высоким и худым, почти хрупким, но яркие цвета на удивление выгодно подчеркивали его аристократическую бледность и острые черты лица.

Люмин, сидевшая на мягком пуфике, всплеснула руками.

– Боги, Панталоне! Я же говорила! Ты выглядишь просто потрясающе. Моя черная маковка превратилась в настоящего принца.

Панталоне замер, придерживая очки, которые снова норовили съехать на кончик носа от его возмущения.

– Черная... маковка? Люмин, я тебя умоляю, прекрати это немедленно. Это звучит как название какого-то сомнительного десерта из Инадзумы. Я серьезный мужчина, Предвестник, казначей! Мое имя должно внушать трепет, а не желание погладить меня по голове!

– Но мне хочется тебя погладить по голове, – она поднялась, подошла к нему и действительно запустила пальцы в его длинные темные волосы, аккуратно заправляя прядь ему за ухо. – Ты такой колючий снаружи, но такой мягкий, когда расслабляешься. Мое сердечко для поцелуйчиков сегодня явно не в духе?

Панталоне почувствовал, как его колени предательски слабеют. Он ненавидел свою уязвимость перед комплиментами, особенно такими — абсурдными, детскими, но сказанными с такой бесконечной любовью, что вся его желчность испарялась, как капля воды на раскаленной плите. Он вспыльчиво вдохнул, собираясь выдать гневную тираду о достоинстве, но вместо этого лишь тихо выдохнул, закрывая глаза под ее лаской.

– Ты... ты невозможная женщина, – прошептал он, накрывая ее ладонь своей рукой. – Ты уничтожаешь мою репутацию за считанные секунды. Если Дотторе услышит хоть одно из этих слов, я буду вынужден заказать его ликвидацию, просто чтобы не умереть от стыда.

– Дотторе слишком занят своими пробирками, чтобы слушать, как я воркую со своим казначеем, – Люмин приподнялась на цыпочки и быстро чмокнула его в щеку. – Тебе идет этот цвет. Он делает тебя... живым. Не тем холодным расчетливым механизмом, которым ты пытаешься казаться, а человеком. Моим человеком.

Панталоне открыл глаза и посмотрел на нее через стекла очков. Его взгляд, обычно острый и оценивающий, сейчас был подернут дымкой растерянности и нежности. Он ненавидел признавать, что ей удалось то, чего не могли добиться лучшие портные мира — заставить его чувствовать себя комфортно в чем-то, кроме его «брони».

– Хорошо, – сдался он, поправляя изумрудный жилет. – Я куплю этот... комплект. Но только для закрытых ужинов. И при условии, что ты больше не будешь называть меня «голубёнком» в присутствии обслуживающего персонала.

– Посмотрим на твое поведение, – Люмин лукаво прищурилась и вытащила из стопки еще одну вещь — небесно-голубой шейный платок. – А теперь примерь это. Это под цвет моих глаз, чтобы ты всегда помнил о том, кто заставляет тебя улыбаться.

– Как будто я могу об этом забыть, – проворчал он, но послушно наклонил голову, позволяя ей повязать шелк на его шее.

В ателье было тихо, лишь тиканье старинных часов и далекое бормотание портного нарушали тишину. Панталоне смотрел на Люмин — на то, как сосредоточенно она завязывает узел, как свет ламп играет в ее золотых волосах. Вчерашний день, когда он терял очки и едва не утонул, казался теперь далеким кошмаром, который был нужен лишь для того, чтобы привести их сюда.

– Знаешь, – начал он, и голос его дрогнул. – Я всю жизнь стремился к тому, чтобы меня окружало только самое дорогое. Самые редкие ткани, самые чистые камни, самое тяжелое золото. Я думал, что это и есть предел мечтаний.

– А сейчас? – спросила она, затянув узел и расправляя края платка.

Панталоне взял ее за руки, осторожно сжимая ее маленькие пальцы в своих длинных, тонких ладонях.

– А сейчас я понимаю, что все эти вещи — всего лишь декорации. Без твоих... нелепых прозвищ, без твоего смеха и даже без твоих попыток нарядить меня в цвета радуги, мой дом — просто холодный склеп. Ты — единственное сокровище в моей коллекции, которое действительно имеет ценность.

Люмин замерла, пораженная его внезапной откровенностью. Она знала, как тяжело ему даются такие признания, как сильно он боится показаться слабым или сентиментальным.

– Панталоне... – прошептала она.

– Но это не значит, что я одобряю «черную маковку»! – тут же добавил он, восстанавливая привычную дистанцию своим фирменным ворчливым тоном. – Это всё еще звучит как оскорбление моей прически. Я трачу целое состояние на масла для волос, чтобы они блестели, а ты сравниваешь их с сорняком.

Люмин рассмеялась, прижимаясь лбом к его плечу.

– Ты такой вредный. Настоящий, несносный, вредный казначей. Но именно за это я тебя и люблю.

– Я знаю, – он едва заметно улыбнулся, глядя на их отражение в зеркале. – И это, пожалуй, самая странная сделка в моей жизни. Я отдаю свою гордость и серьезность, а взамен получаю... тебя.

– И как тебе условия? – она подняла голову, глядя на него с вызовом.

Панталоне вздохнул, поправляя очки, и в его глазах вспыхнул тот самый блеск, который появлялся только тогда, когда он был по-настоящему доволен результатом переговоров.

– Прибыль превышает все возможные риски, – заключил он. – А теперь, если мы закончили с этой цветотерапией, я бы хотел покинуть это заведение, пока ты не решила назвать меня «сахарным крендельком» на глазах у выходящего из подсобки мастера.

– Сахарный кренделек? – Люмин сделала вид, что задумалась. – Хм, а это мысль! Запишу на вечер.

– Люмин, нет! – Панталоне почти в панике выскочил из примерочной, хватая свои старые вещи. – Я запрещаю! Это официальный приказ Предвестника!

Но его голос, полный напускного негодования, тонул в ее звонком смехе. В этот день улицы Снежной видели странную картину: высокий, худощавый мужчина в изумрудном жилете и небесно-голубом платке шел быстрым шагом, а за ним, едва поспевая, бежала золотоволосая девушка, то и дело называя его именами, от которых у самого грозного банкира Тейвата горели уши и пело сердце.

Они зашли в небольшое уютное кафе, где пахло корицей и свежей выпечкой. Панталоне, всё еще немного смущенный своим новым образом, выбрал самый дальний столик в углу, скрытый пышной зеленью комнатных растений.

– Ну вот, – Люмин удовлетворенно вздохнула, усаживаясь напротив. – Теперь ты выглядишь как человек, который пришел на свидание, а не на собрание акционеров.

– Я чувствую себя так, будто я — это не я, – признался он, изучая меню. – Но... должен признать, этот шелк на шее на удивление приятен на ощупь.

– Это потому, что он выбран с любовью, – она накрыла его руку своей. – Панталоне, я знаю, как тебе важно контролировать всё вокруг. Но со мной тебе не нужно быть идеальным. Тебе не нужно быть Девятым Предвестником. Ты можешь быть просто моим...

– Только попробуй сказать это вслух, – он угрожающе приподнял бровь, но в уголках его губ дрожала улыбка.

– ...моим любимым Панталоне, – закончила она, смягчив тон. – Человеком, который любит порядок, боится воды и имеет самое ранимое сердце в этом холодном городе.

Он замолчал, глядя на нее сквозь стекла очков. Его вспыльчивость, его гордость, его постоянное желание казаться выше и сильнее — всё это отступало перед ее искренностью. Он медленно снял очки и положил их на стол, открывая ей свои глаза, в которых сейчас не было ни капли холодного расчета.

– Ты — единственная, кто видит меня таким, – тихо произнес он. – И, пожалуй, ты — единственная, кому я позволяю это видеть.

– И я это очень ценю, – Люмин улыбнулась, и эта улыбка согрела его лучше любого камина.

Вечер прошел за тихими разговорами. Панталоне рассказывал ей истории из своего детства, о которых не знал никто в Снежной, о том, как он учился считать на старых медных монетах и как мечтал когда-нибудь владеть всем миром, чтобы больше никогда не чувствовать себя уязвимым. А Люмин слушала, подпирая щеку рукой, и видела в нем не грозного банкира, а того самого мальчика, который всё еще ищет безопасности и тепла.

Когда они вышли из кафе, на город уже опустились сумерки. Снег искрился в свете фонарей, и Панталоне, вопреки своей обычной привычке спешить домой к документам, шел медленно, подстраиваясь под шаг Люмин.

– Знаешь, – сказал он, когда они подошли к дверям его поместья. – Завтра мне нужно будет вернуться к работе. Будут сложные переговоры, конфликты, цифры...

– Я знаю, – она остановилась и обняла его за талию. – Но теперь у тебя есть секрет под твоим черным сюртуком. Изумрудный жилет и голубой платок. И знание того, что ты — мой воркующий голубёнок.

Панталоне театрально вздохнул, закатывая глаза, но при этом крепко прижал ее к себе.

– Ты неисправима. Совершенно, абсолютно неисправима.

– Именно поэтому ты меня и выбрал, – она поцеловала его в подбородок. – Спокойной ночи, мое сердечко для поцелуйчиков.

– Спокойной ночи, Люмин, – он быстро поцеловал ее в макушку и поспешил скрыться за дверью, пока она не придумала еще какое-нибудь прозвище.

Оказавшись в тишине своего холла, Панталоне подошел к зеркалу. Он потрогал голубой шелк на шее и улыбнулся своему отражению — искренне, без тени сарказма. Он был казначеем, он знал цену всему в этом мире. И он точно знал, что этот день, наполненный нелепыми именами и яркими цветами, стал самым прибыльным вложением в его жизнь.

– Черная маковка, – прошептал он сам себе, пробуя слова на вкус. – Какая нелепость.

Но, поднимаясь в свой кабинет, он ловил себя на том, что насвистывает какую-то легкую мелодию, а его сердце, которое он так долго считал сделанным из холодного металла, билось ровно и тепло, согретое любовью девушки, которая не побоялась увидеть в нем человека.