Связаны.
Две искры в изумрудном тумане
– Тужься, Ифей! Дыши, проклятая девка, дыши, а не то я лично отправлюсь в Диюй и вытащу твою душу обратно! – Голос Ци Жуна срывался на истошный крик, в котором ярость едва маскировала первобытный ужас.
В покоях Лазурного Фонаря пахло кровью, потом и едким дымом целебных трав, которые А-Лянь жгла в бронзовых курильницах. Ифей вцепилась в простыни так сильно, что костяшки пальцев побелели. Её лицо, обычно полное сарказма и жизни, теперь напоминало маску из белого нефрита, по которой градом катился пот.
– Замолчите... господин... – прохрипела она, заходясь в очередном приступе боли. – Вы... мешаете...
– Я мешаю?! – Ци Жун заметался по комнате, взметая полами лазурных одежд пыль. – Да если бы не я, ты бы уже... А-Лянь! Почему так долго?! Сделай что-нибудь!
– Господин, уйдите, прошу вас! – Демоница-повитуха едва успевала менять полотенца. – Вы пугаете её, вы пугаете плод!
Но Ци Жун не ушел. Он замер у изголовья кровати, и когда Ифей вскрикнула от новой, самой сильной судороги, он внезапно схватил её за руку. Его пальцы, холодные и когтистые, сжались на её ладони, но на этот раз в этом жесте не было угрозы — только отчаянное желание поделиться своей демонической энергией, удержать её на этом свете любой ценой.
Спустя вечность, когда Ифей казалось, что её тело вот-вот разорвется на части, комнату прорезал первый крик. Тонкий, яростный, требовательный.
– Мальчик! – выдохнула А-Лянь, принимая на руки крошечное, измазанное кровью существо. – Господин, посмотрите, какой крепкий!
Ци Жун замер, глядя на младенца с выражением крайнего недоумения. Мальчик был бледен, с крошечными бугорками будущих рожек, но когда он открыл глаза, в них на мгновение блеснуло золото матери.
– Хм, уродливый, – буркнул демон, но его губы дрогнули, а хватка на руке Ифей не ослабла. – Весь в мать. Шумный и наглый.
Ифей попыталась улыбнуться, её веки отяжелели, она хотела просто закрыть глаза и провалиться в небытие, но внезапно внутри неё снова что-то провернулось. Резкая, режущая боль заставила её выгнуться дугой.
– Нет... – прошептала она. – Не может быть...
– Что?! Что еще такое?! – Ци Жун едва не подпрыгнул. – А-Лянь, ты сказала, что всё кончено!
– О Небеса... – Повитуха побледнела. – Там второй! Господин, держите её!
Второй раунд битвы за жизнь был короче, но куда более опасным. Ифей была на исходе сил. Её дыхание стало прерывистым, а золотые глаза подернулись дымкой. Ци Жун, видя, как жизнь уходит из его «золотой занозы», внезапно прижал её голову к своей груди.
– Только попробуй, – прошипел он ей прямо в ухо, и в его голосе зазвучала истинная сила демона ранга «Свирепый». – Только попробуй бросить меня здесь одного с этими сопляками. Я разрушу этот мир, Ифей. Я вырежу каждое человеческое сердце, если ты не откроешь глаза!
И она открыла. Собрав последние крохи воли, Ифей сделала последний рывок. Вторая жизнь ворвалась в мир почти бесшумно — лишь тихий писк возвестил о появлении девочки. Она была миниатюрной копией матери, с нежной кожей и крошечными, почти эльфийскими ушками, как у отца.
– Двое... – выдохнула Ифей, прежде чем окончательно потерять сознание.
Первые дни родительства в пещерах горы Лазурного Фонаря напоминали изысканную пытку, которую не смог бы придумать даже самый искушенный палач. Великий демон, привыкший к тому, что мир вращается вокруг его капризов, внезапно обнаружил, что два крошечных существа весом в несколько фунтов обладают властью куда более абсолютной, чем его изумрудное пламя.
– Почему они опять орут?! – Ци Жун стоял посреди комнаты в глубокую полночь, всклокоченный, с синяками под глазами, которые могли соперничать по глубине с его собственными тенями. – Я накормил их! Я сменил эти проклятые тряпки! Я даже спел им ту идиотскую песню про пастуха, которую ты просила!
Ифей, сидевшая в кресле и пытавшаяся накормить сына, лишь устало прикрыла глаза.
– Мальчик хочет спать, а девочка — есть. Или наоборот. Господин, вы же великий демон, разве вы не можете приказать им замолчать?
– Я пытался! – Ци Жун подхватил на руки плачущую дочь, стараясь не задеть её своими длинными когтями. – Она просто плюнула мне в лицо! В лицо Лазурному Фонарю!
Несмотря на свои слова, он начал мерно покачиваться из стороны в сторону. Это было зрелище, достойное легенд: злой дух древнего Китая, гроза заклинателей, баюкающий младенца в лазурных шелках.
– Дай её мне, – Ифей протянула свободную руку.
– Сиди уж, – буркнул он, усаживаясь на край кровати рядом с ней. – Ты и так едва на ногах держишься. Ты... ты ела сегодня?
– Не помню. Кажется, Сяо Мэй приносила какой-то бульон.
Ци Жун нахмурился. Он переложил затихшую дочь в колыбель, выстланную мехом снежного барса, и подошел к столу. Спустя минуту он вернулся с чашкой теплого отвара и ложкой.
– Открывай рот.
– Господин, я сама...
– Я сказал — открывай! – Его голос был привычно властным, но движения, когда он поднес ложку к её губам, были удивительно точными. – Ты должна быть сильной. Если ты сляжешь, кто будет объяснять мне, почему у сына какашки зеленого цвета? Я чуть не убил лекаря, решив, что он отравлен моей энергией!
Ифей не выдержала и тихо рассмеялась, едва не поперхнувшись бульоном.
– Зеленый — это ваш любимый цвет, господин. Считайте это комплиментом от вашего наследника.
– Издеваешься... – Ци Жун ворчал, но в его глазах, когда он смотрел на Ифей, теперь светилось что-то, чего она никогда не видела прежде. Это не было просто собственничество. Это была сопричастность.
Бессонные ночи тянулись одна за другой. Ци Жун, вопреки своим угрозам, оказался на удивление вовлеченным отцом. Он с маниакальной тщательностью выбирал ткани для пеленок, лично проверял температуру воды в ванночках и до смерти пугал поваров требованиями готовить для Ифей только самые питательные блюда.
Однажды ночью, когда дети наконец уснули в своих колыбелях, а в камине мирно потрескивали угли, Ифей наблюдала за тем, как Ци Жун поправляет одеяльце у дочери. Его бледное лицо в свете огня казалось мягче, а острые уши забавно подергивались, когда он прислушивался к сопению младенцев.
В этот момент Ифей остро, до боли в груди, осознала: она любит их. Этих маленьких монстров, которые лишили её сна и сил. И она... она любит это невыносимое, вульгарное, жестокое чудовище, которое сейчас так бережно касается крошечной ручки их ребенка.
– Господин, – позвала она тихо.
Ци Жун обернулся, вскинув бровь.
– Опять что-то не так? Если сын снова срыгнул на мой лучший халат, я клянусь...
– Я тебя люблю.
Слова повисли в тишине пещеры, тяжелые и чистые, как капли горного хрусталя. Ци Жун замер. Его рот приоткрылся, он хотел что-то съязвить, выдать очередную тираду о том, как человеческие чувства смешны и ничтожны, но звук застрял у него в горле.
Ифей медленно поднялась с кресла, подошла к нему и, не давая ему опомниться, сама потянулась к его губам.
Это не был их обычный поцелуй — полный вызова, борьбы или яростной страсти. Это был поцелуй женщины, которая нашла свой дом в самом сердце тьмы. Её губы были теплыми и мягкими, и Ци Жун, после секундного замешательства, ответил ей. Он обнял её за талию, притягивая к себе, и в этом объятии было больше нежности, чем во всех стихах, которые он когда-то читал в прошлой, человеческой жизни.
– Ты совсем ополоумела, девка, – прошептал он ей в губы, когда они отстранились. Его голос дрожал. – Любить меня... Это же всё равно что любить лесной пожар или чуму.
– Значит, я безнадежно больна, – Ифей улыбнулась, и её золотые глаза сверкнули в полумраке. – Но посмотрите на них, Ци Жун. Разве это не стоило того?
Демон посмотрел на колыбели, а затем снова на неё. Он вдруг подхватил её на руки и усадил к себе на колени, утыкаясь носом в её шею.
– Стоило, – признал он так тихо, что она едва услышала. – Но если ты кому-нибудь расскажешь, что я стал мягким, я вырву твой язык. Поняла?
– Поняла, мой ужасный господин, – Ифей прижалась к нему, чувствуя холод его кожи, который теперь казался ей самым уютным теплом на свете. – Поняла.
В ту ночь в пещерах Лазурного Фонаря наконец воцарилась тишина. Двое детей спали под охраной самого свирепого демона, а человеческая девушка, которая не побоялась войти в его клетку, наконец обрела покой. Они были странной, неправильной семьей, но в изумрудном свете фонарей это не имело никакого значения. Они были живы, они были вместе, и их история только начиналась.