← Назад к обзору

Связаны.

Золото в изумрудной колыбели

В пещерах горы Лазурного Фонаря наступили странные, почти пугающие времена. Обычный гомон мелких демонов, вечные склоки из-за куска тухлятины и визгливые перебранки стражи сменились какой-то неестественной, вкрадчивой тишиной. Существа, чья природа требовала хаоса и шума, теперь передвигались по коридорам на цыпочках, прижимаясь к стенам, стоило им завидеть серый подол платья Лань Ифей.

Ци Жун, казалось, окончательно лишился рассудка в своем собственническом безумии. Он не просто запретил шуметь — он лично вырвал язык одному из низших духов за то, что тот слишком громко уронил медный таз в соседнем коридоре. «Она спит! — прошипел тогда демон, и его глаза полыхнули таким изумрудным пожаром, что даже самые безмозглые призраки осознали: покой горничной теперь дороже их жалкого существования. — Если я услышу хоть шорох, я скормлю ваши уши вашим же ногам!»

Сама Лань Ифей чувствовала себя так, будто её тело превратилось в поле битвы двух непримиримых стихий. Золотая искра внутри неё росла, требуя всё больше пространства и сил, и человеческая оболочка едва справлялась с этой ношей. Утренняя тошнота была такой изнуряющей, что порой Ифей казалось, будто она выплевывает саму свою душу на холодные камни пола.

– Опять бледная, как дохлая рыба, – раздался ворчливый голос.

Ци Жун возник из тени, как он всегда это делал — внезапно и бесшумно. Он не подошел вплотную, как раньше, чтобы ущипнуть или толкнуть, а замер в паре шагов, нервно поправляя рукава своего роскошного халата. Его взгляд, обычно хищный и насмешливый, теперь был полон какого-то суеверного опасения, смешанного с жадным любопытством.

– Я просто... не выспалась, господин, – Ифей попыталась выпрямиться, прижимая ладонь к пояснице, которая ныла так, будто по ней проехалась груженая телега. – Ваша кровать слишком мягкая. Я привыкла к своей жесткой циновке.

– Цыц! – Ци Жун вскинул руку, и его когти блеснули в свете факелов. – Твоя каморка — это свинарник, недостойный даже моих псов. Ты будешь спать там, где я велю. И если я увижу, что ты снова пыталась уйти вниз к этой своей А-Лянь, я замурую проход на нижние ярусы.

– Вы невыносимы, – вздохнула она, медленно опускаясь в кресло, которое «случайно» оказалось в коридоре именно там, где она обычно делала передышку.

Кресло было обито нежнейшим шелком и набито пухом — явно трофей из какого-то разграбленного каравана. Ифей уже перестала удивляться таким находкам. У дверей её прежней комнаты то и дело появлялись корзины с отборными фруктами, теплая одежда из тончайшей шерсти и даже странные обереги, которые Ци Жун, вероятно, отобрал у каких-нибудь бродячих заклинателей, прежде чем свернуть им шеи.

– Я — великий и ужасный Лазурный Фонарь! – Демон подошел ближе, его ноздри затрепетали. – И я не потерплю, чтобы мой... проект... испортился из-за твоей глупой привычки к аскетизму. Ешь это.

Он сунул ей под нос тарелку с засахаренными орехами.

– Меня от них воротит, – честно призналась Ифей, отворачиваясь.

– Ешь, я сказал! – Ци Жун почти сорвался на крик, но вовремя прикусил язык, покосившись на её округлившийся живот. – Там... внутри... оно требует сил. Я чувствую, как оно высасывает из тебя жизнь. Если ты засохнешь, как старая ветка, что останется мне? Пустая оболочка?

Ифей посмотрела на него — на его бледное, почти красивое лицо, на эти смешные заостренные уши. В нем не было нежности в человеческом понимании, но в его грубости сквозила такая отчаянная, болезненная забота, что ей стало почти жаль его. Ци Жун не умел любить, он умел только владеть, и сейчас он владел чем-то настолько хрупким, что это приводило его в ужас.

– Положите руку сюда, – тихо сказала она.

Демон отпрянул, словно его ударили током.

– Зачем это? Чтобы ты снова посмеялась над тем, как я вздрагиваю?

– Просто положите. Оно толкается.

Ци Жун замер. Его изумрудные глаза расширились. Он медленно, с такой осторожностью, будто касался раскаленного железа, протянул руку и коснулся ладонью ткани её платья.

Прошло несколько секунд тишины. Внезапно под его ладонью произошло едва заметное движение — резкий, отчетливый толчок.

Демон вскрикнул и отдернул руку, его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за испуг, если бы не лихорадочный блеск в глазах.

– Оно... оно ударило меня! – выдохнул он, глядя на свои пальцы. – Маленький наглец! Еще не родился, а уже смеет поднимать руку на своего отца!

– Весь в вас, господин, – Ифей не смогла сдержать слабой улыбки. – Такой же невоспитанный и дерзкий.

Ци Жун вдруг расхохотался — громко, заливисто, и этот смех эхом разнесся по притихшим коридорам. Демоны в отдалении вжали головы в плечи, ожидая расправы, но господин был в восторге.

– Слышали?! – закричал он в пустоту коридора. – Моя кровь! Моя сила! Оно уже требует выхода! Ифей, если это будет мальчик, я научу его вырывать сердца небесных чиновников голыми руками. А если девочка... она будет такой же занозой в заднице, как ты, и я сожгу весь мир, чтобы у неё были лучшие игрушки!

– Сначала позвольте мне просто доносить это до срока, – она поморщилась от новой вспышки тошноты. – Мне кажется, внутри меня ворочается мешок с битым стеклом.

Лицо Ци Жуна мгновенно посерьезнело. Он подошел к ней и, к величайшему удивлению Ифей, не рявкнул, а осторожно подхватил её под локоть.

– Идем. Ты должна лечь. Я велел принести те благовония из южных земель, они пахнут хвоей и снегом, а не этой тухлятиной, от которой ты зеленеешь.

Он привел её в свои покои — место, которое когда-то было для неё камерой пыток и ареной для их извращенных игр. Теперь здесь было чисто, сухо и удивительно уютно. Огромная кровать была завалена подушками, а в бронзовых жаровнях горел огонь, разгоняя вечный холод пещеры.

Ци Жун уложил её, собственноручно подпихивая валик под её спину. Он двигался дергано, неловко, постоянно ворча под нос проклятия, но Ифей видела, как он старается не задеть её своими когтями.

– Почему вы это делаете? – спросила она, когда он укрывал её тяжелым меховым одеялом. – Раньше вы наслаждались моими мучениями. Вы смеялись, когда мне было больно. Теперь я корчусь от этой беременности, а вы... вы ведете себя как заботливая наседка.

Ци Жун замер, его руки застыли на краю одеяла. Он медленно поднял взгляд, и в его изумрудных глазах на мгновение промелькнуло нечто человеческое — старая, не заживающая рана.

– Потому что ты — единственное, что у меня есть, – прохрипел он, и его голос сорвался. – Мой венценосный братец греется в лучах славы, окруженный лизоблюдами. Мой народ — кучка идиотов, которые разбегутся, стоит мне ослабнуть. А ты... ты смеешься мне в глаза, когда я заношу над тобой нож. Ты — моя золотая дерзость. И теперь внутри тебя растет часть меня.

Он сел на край кровати, сцепив пальцы в замок.

– Если я потеряю тебя... если я потеряю ЭТО... – он указал на её живот, – то у меня не останется ничего, кроме этой вонючей горы и вечной ненависти. А я хочу... я хочу посмотреть, какими будут твои глаза у существа, которое будет называть меня «отец».

Ифей почувствовала, как к горлу подступил комок, но на этот раз не от тошноты. Она протянула руку и коснулась его холодного запястья.

– Вы — чудовище, Ци Жун. Вы вульгарный, жестокий и самовлюбленный наглец.

– Знаю! – он гордо вскинул подбородок.

– Но вы — моё чудовище. И я не собираюсь умирать. По крайней мере, не раньше, чем увижу, как вы будете менять пеленки.

Ци Жун поперхнулся воздухом, его уши стали пунцовыми.

– Пеленки?! Я?! Великий Лазурный Фонарь?! Да я скорее заставлю Се Ляня вышивать на них золотом, чем сам прикоснусь к этим тряпкам! Ты бредишь, женщина! У тебя лихорадка!

– Посмотрим, – Ифей закрыла глаза, чувствуя, как тепло одеяла и запах хвои наконец приносят долгожданное облегчение. – Посмотрим, господин.

Она провалилась в сон, и ей не снились кошмары. Ей снился маленький дом на опушке леса, где не было ни демонов, ни небесных чиновников, только золото солнца и изумруд травы.

Ци Жун долго сидел рядом, не шевелясь. Он смотрел на её спящее лицо, на две родинки под левым глазом, которые он когда-то хотел выжечь, а теперь готов был целовать до рассвета. Он протянул руку и осторожно убрал прядь волос с её лба.

– Спи, – прошептал он так тихо, что даже его собственные уши едва уловили звук. – Спи, моя золотая заноза. Пока ты спишь, я буду охранять твой покой. И горе любому богу или демону, который посмеет его нарушить.

Он поднялся и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре его уже ждали приспешники — дрожащие, бледные тени.

– Господин... – начал один из них, – мы принесли свежую кровь для...

– Тише! – Ци Жун в мгновение ока оказался рядом с ним, его пальцы сомкнулись на горле демона. – Разве я не велел молчать?

Он окинул взглядом своих подданных.

– Слушайте меня, вы, куски гнили. С этого дня и до того момента, пока я не разрешу иначе, в этой горе будет тишина. Кто пикнет — умрет долго и мучительно. Кто принесет плохие новости — умрет еще дольше. И если я увижу хоть одну пылинку на пути к этой комнате... я скормлю вас самих вашим же матерям. Поняли?!

Демоны закивали так часто, что их головы превратились в размытые пятна.

– Пошли прочь! – Ци Жун махнул рукой и вернулся к двери.

Он не вошел внутрь, а просто сел на пол, прислонившись спиной к косяку. Его меч лежал у него на коленях. Великий Лазурный Фонарь, ужас лесов и гроза караванов, сидел на холодном камне, охраняя сон простой человеческой девчонки, которая носила под сердцем его единственную надежду на то, что он не просто ошибка мироздания.

Шли дни, складываясь в недели. Живот Ифей становился всё тяжелее, а Ци Жун — всё невыносимее для окружающих и всё тише для неё. Он приносил ей странные подарки: то редкую книгу со сказками, то гребень из кости древнего чудовища, то просто букет полевых цветов, которые он, судя по исцарапанным рукам, рвал сам где-то на солнечных склонах.

Иногда по ночам, когда симптомы беременности становились особенно мучительными, Ифей просыпалась от того, что Ци Жун осторожно массировал её отекшие ноги своими холодными, но удивительно умелыми пальцами. Он не говорил ни слова, только ворчал что-то о «некачественном человеческом материале», но не прекращал, пока она снова не засыпала.

– Вы стареете, господин, – сказала она однажды, когда он принес ей чашку отвара из трав, который А-Лянь посоветовала от изжоги. – Где же ваша былая жестокость? Где угрозы скормить меня псам?

Ци Жун фыркнул, усаживаясь на край кровати и забирая у неё пустую чашку.

– Псы нынче привередливые, – буркнул он. – К тому же, в тебе сейчас слишком много костей и лишнего веса. Они подавятся. Жду, когда ты вернешься в форму, чтобы продолжить наши развлечения.

Ифей рассмеялась, и этот звук наполнил комнату светом, который был ярче любых магических фонарей. Она знала, что он лжет. Она знала, что мир никогда не станет прежним.

В глубине пещеры, сокрытая от глаз небес и ада, зрела новая жизнь. Золото и изумруд переплетались в неразрывный узел, создавая нечто, чего этот мир еще не видел. И пока Ци Жун сидел рядом, сжимая её руку своей когтистой ладонью, Лань Ифей знала: что бы ни случилось дальше, она больше не боится.

Потому что даже у самого страшного демона может быть сердце, если его правильно разозлить, рассмешить и... подарить ему продолжение.

– Я назову его Жуном, – прошептала она, засыпая.

– Только попробуй! – возмутился демон. – Одного меня этому миру уже выше крыши! Он будет... он будет... я еще не придумал. Но точно чем-то грандиозным.

Он поправил ей одеяло и замер, прислушиваясь к мерному биению двух сердец — одного человеческого и другого, маленького и яростного, которое уже начинало биться в такт с его собственным. В пещере Лазурного Фонаря царил покой, и даже демоны в ту ночь видели сны о чем-то чистом и светлом.