← Назад к обзору

Связаны.

Шёпот циновок и яд ожидания

Прошёл месяц с той ночи, когда призрачный огонёк осветил каморку Лань Ифей, застав её за постыдным, но таким человеческим занятием. Ци Жун, верный своей натуре, превратил это событие в бесконечный источник издевательств. Каждый раз, когда Ифей подносила ему чай или поправляла подушки, он расплывался в ехидной ухмылке, обнажая острые клыки.

– Что, моя верная горничная, – тянул он, развалившись на троне и картинно подпирая щеку ладонью, – сегодня твои пальчики снова будут вспоминать своего господина? Или, может, мне приказать выковать тебе золотую статую моего великолепного лица, чтобы тебе было удобнее предаваться своим грешным фантазиям?

Ифей молча ставила поднос на стол, не удостоив его и взглядом. Её лицо оставалось бесстрастным, лишь две родинки под левым глазом едва заметно подрагивали. Она привыкла к его вульгарности, но на этот раз демон задел что-то глубокое, что-то, что она берегла как последний оплот своей независимости — её собственные сны.

– Твоё величие, господин, – наконец произнесла она, выпрямляясь, – сильно преувеличено твоим же воображением. Если бы я хотела ласок, я бы нашла кого-то, от кого не разит сырым мясом и несбывшимися обидами пятисотлетней давности.

Ци Жун багровел, вскакивал, швырял в неё кубки, но Ифей лишь ловко уворачивалась. В тот вечер она приняла решение. Если он думает, что та ночь дала ему право на её душу, он глубоко ошибается.

Она перестала приходить.

Раньше их ночи были ритуалом. Даже если между ними не было близости, она сидела у его ног, слушала его бредни о «святоше Се Ляне», расчесывала его длинные волосы или просто спала на шкурах у камина, давая ему ощущение, что он не один в этой холодной горе. Но теперь, как только часы отбивали полночь, Ифей исчезала в своей каморке, задвигала тяжелую занавесь и затихала.

Первую неделю Ци Жун бесился. Он орал на всю гору, избивал подчинённых и трижды врывался в её каморку, требуя «немедленно принести вина» или «взбить подушки, потому что они пахнут пылью». Ифей выполняла приказы молча, с ледяной вежливостью, и тут же уходила, не оставляя ему ни единого шанса завязать разговор или отпустить колкость.

– Ты... ты смеешь меня игнорировать?! – вопил он ей в спину, когда она в очередной раз покидала его покои. – Я твой хозяин! Я твой бог! Я вырву твоё сердце и скормлю его крысам!

– Сердце — продукт невкусный, господин, – отзывалась она, не оборачиваясь. – Слишком много мышц, мало жира. Спокойной ночи.

На вторую неделю крики сменились угрюмым молчанием. Ци Жун перестал выходить из своих покоев. Он сидел в темноте, окружённый лишь призрачными огнями, и пил. Тени в пещере казались ему более длинными, а тишина — более густой. Он привык, что его безумие всегда находит отражение в её золотистых глазах. Без этого отражения он чувствовал, как начинает тонуть в собственной пустоте.

На третью неделю демон потерял всякое самообладание. Его злость сменилась какой-то лихорадочной, болезненной тревогой. Он ловил себя на том, что часами стоит у занавеса её каморки, прислушиваясь к её ровному дыханию. Он мог бы войти. Мог бы сорвать с неё одежду, придушить, заставить подчиниться силой, как делал это раньше. Но каждый раз, когда его рука тянулась к ткани, он вспоминал её взгляд в ту ночь. Взгляд, в котором не было страха.

Он понял, что если возьмёт её силой сейчас, он окончательно потеряет ту нить, которая связывала их. Он хотел не просто её тела — он хотел, чтобы она снова смотрела на него, смеялась над его шутками, даже если они были злыми, и просто была рядом.

К концу месяца Ци Жун выглядел как тень самого себя. Его бледное лицо осунулось, глаза горели нездоровым изумрудным огнем, а руки подрагивали.

Ифей лежала на своей циновке, глядя в потолок. Она слышала, как он ходит по коридору. Слышала его тяжелые шаги, его сбивчивое дыхание. Сердце предательски ныло. Она знала, что мучает его, и это приносило ей странное, горькое удовлетворение. Но в то же время она чувствовала, как сама засыхает без этой искры безумия, которую он приносил в её жизнь.

Шорох занавеси заставил её напрячься.

– Ифей... – голос Ци Жуна был едва слышным, лишенным привычной спеси.

Она не ответила, притворившись спящей. Но он не ушел. Она почувствовала, как он опустился на колени у края её циновки. От него не пахло вином — от него пахло холодом и отчаянием.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептал он. – Ты никогда не спишь так рано. Ты всегда ждешь... ждала.

Ифей медленно открыла глаза и повернулась к нему. В слабом свете, проникающем из коридора, Ци Жун выглядел почти жалко. Его волосы были спутаны, а плечи поникли.

– Что тебе нужно, господин? – спросила она тихо. – Вино закончилось? Или призраки в твоей голове стали слишком громко кричать?

Ци Жун не взорвался гневом. Он лишь судорожно вздохнул и протянул руку, не решаясь коснуться её плеча.

– Они не кричат, Ифей. Они молчат. И это гораздо хуже.

Он замолчал, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил. Его гордость боролась с нуждой, и нужда побеждала.

– Я... я не буду больше смеяться. Про те пальцы... и про всё остальное. Мне плевать, о ком ты думаешь, когда остаешься одна. Только не оставляй меня одного там, в тех покоях.

Ифей приподнялась на локте, глядя на него с недоверием.

– Великий Лазурный Фонарь просит прощения? – она прищурилась. – Или это очередная шутка, чтобы потом снова издеваться надо мной месяц напролет?

– Это не шутка! – он подался вперед, и его пальцы наконец коснулись её руки. Они были ледяными и дрожали. – Я не могу... я не хочу больше быть там один. Ты — единственная, кто не боится меня. Единственная, кто смотрит на меня как на... на существо, а не на монстра или кусок мусора.

Он почти приполз к ней, утыкаясь лбом в край её циновки. Это было похоже на покаяние грешника перед алтарем, который он сам же когда-то осквернил.

– Дай мне просто обнять тебя, – его голос сорвался. – Больше ничего не надо. Просто... позволь мне почувствовать, что ты здесь. Что я не выдумал тебя в своем безумии.

Лань Ифей смотрела на его склоненную голову. В этот момент она могла бы оттолкнуть его. Могла бы рассмеяться ему в лицо, отплатив за все унижения. Но глядя на его подрагивающие плечи, она поняла, что её месть свершилась. Он был сломлен. И сломала его не сила, а её отсутствие.

– Ты невыносим, Ци Жун, – вздохнула она, чувствуя, как лед в её груди начинает таять. – Ты капризный, эгоистичный и вульгарный демон.

– Я знаю, – пробормотал он, не поднимая головы.

– И ты пахнешь как старый склеп.

– Я помоюсь, – пообещал он с неожиданной готовностью.

Ифей потянулась к нему и осторожно коснулась его волос, распутывая колтуны своими тонкими пальцами. Ци Жун вздрогнул от этого прикосновения, словно от удара током, а затем судорожно выдохнул, прижимаясь щекой к её ладони.

– Иди сюда, – прошептала она, отодвигаясь на край циновки и освобождая место.

Он не заставил себя ждать. Он забрался к ней под одеяло, обвивая её руками так крепко, будто она была единственным плотом в бушующем океане. Его тело было холодным, но постепенно оно начало согреваться от её тепла. Ци Жун уткнулся носом в её шею, вдыхая запах её кожи.

– Если ты завтра снова начнешь свои шуточки... – начала она предупреждающим тоном.

– Не начну, – перебил он её, закрывая глаза. – Клянусь... клянусь своей не-жизнью. Только не уходи больше.

Ифей обняла его в ответ, чувствуя, как её собственные страхи и обиды уходят на второй план. Она знала, что это не конец их мучений. Завтра он снова может сорваться, снова может стать тем жестоким монстром, которого боится весь мир. Но сейчас, в этой тесной каморке на помятой циновке, он был просто существом, которое отчаянно нуждалось в тепле.

– Куда же я от тебя денусь, – прошептала она, закрывая глаза. – Ты ведь даже чай нормально заварить не можешь.

Ци Жун ничего не ответил. Его дыхание выровнялось, и вскоре он уснул — впервые за месяц без помощи вина и призрачных огней.

Ифей лежала в его объятиях, слушая биение своего сердца и тихий шелест ветра в туннелях. Она не знала, что ждет их впереди. Она не знала, сможет ли демон когда-нибудь по-настоящему измениться. Но в одном она была уверена: она не хотела быть ни в каком другом месте, кроме как здесь, в объятиях своего изумрудного безумия.

Утро застало их в той же позе. Первый луч света, пробившийся сквозь щели в занавесе, осветил их переплетенные тела. Ци Жун проснулся первым. Он долго смотрел на спящую Ифей, на две родинки под её глазом, на её спокойное лицо.

Он не стал будить её криками. Он осторожно высвободился из объятий, стараясь не потревожить её сон, и накрыл её вторым одеялом.

Выходя из каморки, он столкнулся с одним из своих приспешников, который нес ведро с какими-то помоями. Демон вздрогнул и выронил ведро, ожидая немедленной расправы за то, что оказался на пути у господина.

Ци Жун посмотрел на него, на разлитую жижу, а потом... просто прошел мимо.

– Убери это, – бросил он через плечо. – И чтобы к завтраку был свежий чай. Ифей еще спит, не смей её будить.

Приспешник так и остался стоять с открытым ртом, глядя вслед удаляющемуся князю.

В ту ночь в пещерах горы Цижун было тихо. Не было криков, не было звона разбитой посуды. Лишь из покоев князя доносился негромкий голос Ифей, читающей какой-то старый свиток, и редкий, почти довольный ропот демона.

Они продолжали мучить друг друга, но теперь в этой муке была какая-то новая, странная гармония. Ифей больше не пряталась в своей каморке, а Ци Жун больше не пытался брать то, что она готова была отдать сама.

Шёпот циновок в ту ночь был тихим свидетелем того, как гордость склонилась перед нуждой, а дерзость нашла свое успокоение в объятиях безумия. И в этом изумрудном хаосе, среди теней и холодных камней, зародилось что-то, что было гораздо крепче любви и гораздо честнее преданности.

– Ифей? – позвал Ци Жун, когда свечи уже почти догорели.

– Да, господин?

– Ты ведь знаешь, что я всё равно великий и ужасный?

Она усмехнулась, поправляя на нем одеяло.

– Конечно, Ци Жун. Самый великий и самый ужасный из всех, кто когда-либо нуждался в том, чтобы его просто обняли.

Он фыркнул, но не стал спорить. В темноте пещеры его изумрудные глаза светились мягким, почти теплым светом, отражая золото её взгляда. И этого было достаточно.