← Назад к обзору

Связаны.

Изумрудное безумие и шёпот циновок

Великий праздник Полной Луны в Призрачном городе всегда был костью в горле Ци Жуна. Пока Хуа Чэн, этот «высокомерный пёс в красном», закатывал пиры на весь свет, Лазурный Фонарь не мог позволить себе остаться в тени. Его пещеры на три дня и три по превратились в бурлящий котел из воплей, зловония дешёвого вина и чавканья. Демоны всех мастей — от мелких лесных духов до пузатых чиновников из низших эшелонов нечисти — стекались под своды горы, чтобы засвидетельствовать почтение «величайшему из свирепых».

Для Лань Ифей эти три дня стали личным адом, вымощенным грязными тарелками и капризами пьяных чудовищ. Она, вместе с парой демониц-прислужниц, чьи лица напоминали подгнившие фрукты, носилась между столами, едва успевая уворачиваться от летящих костей и брызг жира.

Её статус личной горничной князя давал ей лишь одну, но весомую привилегию: никто из гостей не смел распускать руки. Один из заезжих водяных гулей, решивший было ущипнуть Ифей за бедро, в ту же секунду лишился пальцев — Ци Жун, восседавший во главе стола, метнул в него обглоданное ребро с такой силой и точностью, что несчастный взвыл на всю пещеру.

– Руки прочь от моей собственности, куски мусора! – взревел тогда Ци Жун, скалясь и опрокидывая в себя очередной кубок. – Если кто-то еще коснется её без моего приказа, я заставлю его сожрать собственные кишки!

Ифей лишь холодно взглянула на своего господина, поправляя поднос. В эти редкие моменты их встречи взглядами она видела в его изумрудных глазах не только ярость, но и странный, лихорадочный блеск. Он был возбужден суетой, властью и тем, как ловко его «дерзкая девчонка» лавирует среди опасностей.

К концу третьей ночи, когда пиршество начало затихать, а самые стойкие демоны повалились храпеть прямо в лужи разлитого эля, Ифей почувствовала, что её ноги превратились в свинец. Спина ныла, а в ушах всё ещё стоял вульгарный хохот Ци Жуна.

Она едва доползла до своей крошечной каморки — узкого закутка за тяжелой занавесью, где единственной роскошью была старая циновка и пара одеял. Сбросив пропитанное запахом гари и пота платье, девушка осталась в одной тонкой нижней рубашке. Холодный воздух пещеры приятно коснулся разгоряченной кожи, но сон, вопреки ожиданиям, не шел.

Тело гудело от перенапряжения. Адреналин, поддерживавший её все эти дни, медленно выветривался, оставляя после себя странную, тягучую пустоту внизу живота. Ифей поворочалась на жесткой циновке, пытаясь найти удобное положение, но мысли путались, а воображение рисовало картины праздничного безумия.

Она вспомнила, как Ци Жун сегодня, будучи уже изрядно пьяным, схватил её за запястье, когда она подливала ему вино. Его пальцы были ледяными, но хватка — железной. Он ничего не сказал, лишь долго смотрел на неё, тяжело дыша, а потом резко оттолкнул, приказывая принести еще мяса.

Ифей закрыла глаза. Темнота каморки казалась густой, как патока. Она невольно прижала ладони к бедрам, чувствуя, как дрожат пальцы. Физическая усталость требовала выхода, разрядки, которая позволила бы мозгу наконец отключиться.

Её рука медленно скользнула под ткань рубашки. Кожа была влажной. Ифей закусила губу, стараясь дышать тише — за тонкой перегородкой могли бродить припозднившиеся слуги. Её движения были машинальными, лишенными романтики или глубокого смысла. Это была простая потребность тела «выпустить пар», избавиться от накопившегося стресса этих безумных суток.

– Просто... чтобы уснуть, – прошептала она самой себе, жмурясь.

Перед внутренним взором начали всплывать обрывки вечера. Огни камина, блеск золотых кубков, оскаленная пасть Ци Жуна. Она видела его лицо — бледное, с тонкими чертами, которые могли бы казаться благородными, если бы не вечная маска ехидства и злобы. Она вспомнила его голос — вульгарный и громкий, но иногда переходящий в интимный шепот, предназначенный только ей.

Её пальцы двигались ритмично, утоляя зудящую потребность. Внезапно в памяти всплыл тот недавний момент в его покоях, когда он, почти не отдавая себе отчета, позволил ей отпить из своего бокала. Вкус вина, терпкого и горького, смешивался в её воспоминаниях с запахом его кожи — сандал, холодный камень и едва уловимый аромат призрачного пламени.

Ифей не хотела об этом думать, но образ господина настойчиво лез в голову. Она представила, как его длинные, костлявые пальцы касаются её сейчас — не грубо, как он обычно хватал её за шкирку, а так, как он делал это в те редкие ночи, когда в нем просыпалось нечто человеческое. Неаккуратно, странно, но с пугающей чувственностью.

Её дыхание участилось, становясь прерывистым. Циновка под ней едва слышно поскрипывала. Ифей представила его изумрудные глаза, смотрящие на неё сверху вниз, когда он прижимал её к кровати в своих покоях. Его губы, вечно изрыгающие проклятия, которые могли быть такими жадными, когда он впивался в неё в порыве обладания.

– Ци... Жун... – сорвалось с её губ едва слышным стоном.

Она не любила его. Она была уверена в этом. Но за годы службы он стал единственным существом, которое заполняло её мир. Он был её палачом, её защитником, её единственным собеседником. Её тело привыкло к его власти, к его наказаниям и его редким наградам.

Внезапно тяжелая занавесь, закрывавшая вход в каморку, дернулась. Ифей замерла, её сердце пропустило удар. Она не успела убрать руку, когда в проеме возникла высокая, худощавая тень.

Зеленый свет призрачного огонька, плывущего за плечом вошедшего, осветил бледное лицо Ци Жуна. Он выглядел растрепанным: волосы рассыпались по плечам, изумрудный халат был расстегнут на груди, а в глазах плясало опасное, пьяное веселье.

– Значит, вот чем занимается моя верная горничная, пока её господин изнывает от скуки после пира? – голос Ци Жуна был низким, с хриплыми нотками.

Ифей не вскрикнула. Она вообще редко боялась его гнева, а сейчас, застигнутая врасплох в самый интимный момент, она лишь вызывающе вскинула подбородок, хотя её щеки пылали огнем. Она медленно убрала руку из-под рубашки, но не попыталась прикрыться.

– Тебе не учили стучать, господин? – её голос дрожал, но в нем всё еще слышалась привычная дерзость. – Или ты решил, что после трех дней обжорства тебе не хватает зрелищ?

Ци Жун сделал шаг вперед, заполняя собой крошечное пространство каморки. От него пахло дорогим вином и чем-то острым. Он опустился на корточки рядом с её циновкой, не сводя с неё тяжелого взгляда.

– Я искал вино, – пробормотал он, протягивая руку и касаясь кончиками пальцев её горящей щеки. – В моих покоях всё выпили эти тупоголовые твари. А потом я учуял... странный запах. Запах маленькой, похотливой девчонки, которая решила, что может обойтись без своего хозяина.

Ифей сглотнула. Его близость путала мысли.

– Я просто хотела спать. Ты вымотал меня этим праздником.

– Врешь, – Ци Жун оскалился, его пальцы скользнули ниже, к её шее, нащупывая бешено бьющийся пульс. – Ты не спать хотела. Ты звала меня. Я слышал, как ты шептала мое имя, Ифей. Думала, я настолько пьян, что не отличу свое имя от шороха крыс?

Он подался вперед, нависая над ней. Его волосы щекотали её лицо.

– Скажи мне... о чем ты думала? О том, как я порол тебя в прошлом месяце? Или о том, как я целовал тебя у камина? А может, ты представляла, как я делаю с тобой это... прямо сейчас?

Его ладонь легла ей на живот, чуть выше края рубашки. Ифей вздрогнула, её глаза расширились.

– Мне всё равно, – выдохнула она, глядя ему прямо в зрачки. – Это... это просто тело. Оно не имеет к тебе отношения.

– Всё, что касается тебя, имеет отношение ко мне! – Ци Жун внезапно разозлился, его пальцы впились в её кожу. – Твои мысли, твои вздохи, твоя дерзость — всё это принадлежит Лазурному Фонарю!

Он резко дернул её на себя, заставляя сесть. Ифей оказалась прижата к его груди, чувствуя холод его кожи и жар его дыхания.

– Если ты так хочешь ласки, – прошептал он ей в самое ухо, – то не смей делать это сама. Ты должна просить меня. Ползать в ногах, моля о том, чтобы великий Ци Жун обратил на тебя внимание.

– Мечтай больше, – Ифей попыталась оттолкнуть его, но он лишь крепче сжал объятия. – Я скорее брошусь в яму с трупами, чем буду умолять тебя о чем-то подобном.

Ци Жун рассмеялся — на этот раз не громко, а как-то вкрадчиво и жутко.

– Вот за это я тебя и держу при себе. Другая бы уже разрыдалась. А ты... ты стоишь до конца.

Он повалил её обратно на циновку, накрывая своим телом. Его движения были неловкими, он всё еще был пьян, но в этой неловкости была пугающая целеустремленность. Он начал целовать её — грубо, кусая губы, как будто пытался пометить её своей собственностью.

Ифей не сопротивлялась. Ей было всё равно — до тех пор, пока это не стало приказом. А Ци Жун не приказывал — он требовал, он забирал то, что считал своим по праву. Его руки блуждали по её телу, находя те самые места, которых она сама касалась мгновения назад. Но его прикосновения были другими. Они приносили не просто облегчение, а какую-то болезненную, острую радость.

– Смотри на меня, – рычал он, когда она пыталась отвернуться. – Смотри мне в глаза, Ифей!

Она открыла глаза. Его изумрудные зрачки в полумраке казались двумя тлеющими углями. В них не было любви — Ци Жун не знал, что это такое. В них была жажда обладания, признание её ценности и какая-то глубинная, демоническая привязанность.

– Ты мой единственный свидетель, – прошептал он, зарываясь лицом в её волосы. – Единственная, кто видит меня таким... Мусор... все они мусор... А ты — моя.

Он вошел в неё резко, без предупреждения, заставив её вскрикнуть и впиться ногтями в его плечи. Это было странно, почти чувственно в своей неправильности. Ци Жун не умел быть нежным, он двигался порывисто, иногда слишком глубоко, иногда слишком быстро, но Ифей чувствовала, как её собственное тело отзывается на этот ритм.

Они были как два столкнувшихся шторма в тесной каморке. Скрип циновки, тяжелое дыхание и тихие, невнятные ругательства Ци Жуна сливались в единый звук. Для Ифей это не было актом любви — это было продолжением их вечной борьбы. Она мстила ему своей податливостью, он наказывал её своим наслаждением.

Когда всё закончилось, Ци Жун не ушел. Он остался лежать на ней, придавливая её своим весом, тяжело дыша ей в шею. Призрачный огонек у входа почти погас, погружая каморку в серые сумерки.

– Не вздумай вообразить, что это что-то меняет, – пробормотал он через некоторое время, его голос снова стал капризным и резким. – Ты всё еще должна мне завтрак в шесть утра. И если на тарелках останется хоть капля жира от сегодняшнего пира, я заставлю тебя вылизывать их языком.

Ифей слабо улыбнулась в темноту. Она чувствовала, как к ней наконец возвращается спокойствие, а вместе с ним и привычный сарказм.

– Конечно, господин. Я вылижу их с тем же усердием, с каким ты только что пытался доказать, что ты здесь главный.

Ци Жун дернулся, явно собираясь выдать очередную тираду о её дерзости, но вместо этого лишь фыркнул и посильнее натянул на них старое одеяло.

– Спи, девка. Пока я добрый.

Ифей закрыла глаза. Тепло его тела, несмотря на его демоническую природу, согревало её. Она знала, что завтра всё вернется на круги своя: он будет орать, кидаться посудой и придумывать новые изощренные издевательства, а она будет отвечать ему колкостями и подсыпать соль в его чай.

Но здесь, на узкой циновке, в тишине после великого праздника, между ними установилось хрупкое, почти невозможное перемирие. Она не боялась смерти, потому что смерть уже давно жила в её каморке, спала с ней в одной постели и называла её по имени.

– Ци Жун? – позвала она тихо, когда ей показалось, что он уже уснул.

– Ну чего еще? – отозвался он недовольно.

– Вино в третьем кувшине слева под стеллажом. Оно самое крепкое.

Демон замолчал на мгновение, а потом Ифей почувствовала, как он уткнулся носом в её затылок.

– Я знаю, глупая ты девчонка. Я всегда это знал.

Сон наконец накрыл её мягким покрывалом. Праздник Полной Луны закончился, оставив после себя горы мусора, спящих демонов и двух одиноких существ, которые нашли друг друга в самом сердце тьмы, чтобы продолжать свою бесконечную, мучительную и единственно верную игру.