Связаны.
Отзвуки лисьего напева
Сводчатые залы подземного логова тонули в гулком, мерном гуле капель, но в ушах Ци Жуна звенело совсем другое.
Вязкий, насмешливый, низкий голос. Тот самый мотивчик столичных кабаков, от которого благородных наставников в бывшем императорском дворце Сяньлэ хватил бы удар, а придворные дамы попадали бы в обморок, прикрывшись веерами. Песенка о глупом принце и лисице-оборотне въелась в демоническую память, словно капля расплавленного свинца.
– «У лисицы девять хитрых хвостов, а у принца в кармане ни гроша…» – прорычал Ци Жун себе под нос, с размаху вонзая длинный коготь в деревянный подлокотник своего трона. Дерево жалобно треснуло. – Тьфу! Проклятая девка! Напустила дурмана, паршивка!
Он сплюнул на каменный помост, яростно потер переносицу, которая до сих пор помнила обжигающую остроту красного перца, и откинулся на ворох бархата.
Демон не помнил, чтобы она вообще когда-либо пела. За шесть лет эта человеческая зараза только и делала, что огрызалась, гремела медными тазами, швыряла в него тряпками, когда он перегибал палку, да подсыпала в его чарки всякую дрянь. Откуда в ней взялась эта тягучая, кошачья грация? Откуда эта дразнящая манера растягивать слова, от которой по его мертвой, давно остывшей крови вдруг пробегал нелепый, злой жар?
«Вы сами меня воспитали, господин».
Ци Жун фыркнул, скривив тонкие бледные губы, но в изумрудных глазах, скрытых в тени капюшона, мелькнуло странное выражение.
Сами воспитали, надо же.
В памяти против воли всплыли первые дни ее появления на горе. Тот день он помнил смутно: какой-то мелкий дух из дозорных приволок в пещеры полузадушенный сверток тряпья, надеясь заслужить похвалу владыки. Из тряпья торчали острые коленки, тонкие руки и насмерть перепуганная, исцарапанная мордашка четырнадцатилетней девчонки. Она была мелкой, худой, словно весенний побег бамбука, и дрожала так сильно, что зубы выбивали барабанную дробь.
Ци Жун тогда покрутил ее за шкирку, как котенка, собираясь бросить в котел на потеху голодной свите. Но когда он замахнулся, замарашка внезапно оскалилась и изо всех сил вцепилась зубами ему в ладонь.
Человеческие зубы демоническую плоть прокусить не смогли, но дерзость взбесила Ци Жуна настолько, что он расхохотался. За шесть лет он сотни раз обещал оторвать ей ноги, освежевать, сварить в масле, запереть в гробу. А она вместо того, чтобы сломаться или сгинуть от страха, словно черпала силы в его ярости. Училась уворачиваться от летящих кубков. Училась отвечать ударом на удар – если не кулаком, то ядом в похлебку или едким словом.
Когда она успела вытянуться?
Когда ее угловатые плечи округлились, движения налились тяжелой, уверенной силой, а взгляд янтарных глаз перестал искать пути к бегству, превратившись в открытый, насмешливый вызов? Раньше перед ним была пугливая сирота из борделя, а теперь… Теперь это была женщина. Опасная, чертовски притягательная и знающая каждую его слабину. Заноза в самой сердцевине его демонического естества.
Ци Жун тихо зарычал, поднялся на ноги и, окутавшись полупрозрачной зеленоватой дымкой, бесшумно соскользнул с возвышения. Ему нужно было посмотреть. Просто убедиться, что эта мерзавка не готовит очередной подвох.
***
Подземные коридоры жили своей привычной, суетливой жизнью. В глубоких тоннелях пахло гарью, вяленым мясом и мыльным корнем.
Лань Ифей, подвязав широкий лавандовый подол толстым льняным передником, стояла посреди просторной кладовой и наводила порядок. За шесть лет она превратила этот сырой каменный мешок во вполне сносное подобие кухни. На деревянных полках стройными рядами стояли глиняные горшки, пучки сушеных горных трав отгоняли пещерных мокриц, а в очаге тихо потрескивал огонь, на котором грелся огромный чан с водой.
Ци Жун, растворившись в густой тени под самым потолком, сидел на выступе сталактита, поджав колени к груди. Его темно-коричневые волосы свисали вниз, едва не касаясь каменных уступов, а изумрудные глаза не мигая следили за девушкой.
Ифей ловко перебирала мешки с сушеными бобами, что-то тихо бормоча себе под нос.
В кладовую, шаркая кривыми лапами, ввалился пузатый упырь с кабаньим рылом. Он волок охапку сырых дров, тяжело сопя и роняя щепки на начисто подметенный пол.
– Куда ты прешь по мокрому, чудовище? – не оборачиваясь, бросила Ифей. – Я только что оттерла здесь жир после вашей вчерашней попойки!
Демон остановился, злобно хрюкнул и оскалил желтые клыки:
– Заткнись, мясо! Еще будешь указывать слугам господина? Князь сейчас спит, я могу оторвать тебе палец, и никто не заметит!
Ци Жун на своей верхотуре подобрался, словно леопард перед прыжком. Его длинные когти удлинились, полоснув по камню с визгливым скрежетом, который потонул в гуле очага. Мелкая падаль посмела раскрыть пасть на его…
Договорить мысль Ци Жун не успел.
Ифей с невозмутимым видом развернулась, держа в руке увесистый железный черпак, и с размаху приложила упыря прямо по влажному пятаку. Раздался звонкий металлический «дзынь!». Демон взвизгнул, выронил дрова и схватился за расквашенный нос, по которому потекла черная густая сукровица.
– Если ты оторвешь мне палец, кабан недорезанный, – вкрадчиво заговорила девушка, делая шаг вперед и угрожающе покачивая черпаком, – князь снимет с тебя шкуру живьем и заставит сожрать собственные кишки. Потому что никто, кроме меня, не знает, в какой пропорции смешивать вино с медом, чтобы у Его Высочества не болела голова по утрам. А если он останется с похмелья без чая – первым, кого он разорвет на куски, будешь ты. Усек?
Упырь жалобно захныкал, подобрал дрова и торопливо свалил их у очага, после чего попятился к выходу, испуганно косясь на черпак.
– И подмети за собой щепки! – крикнула она ему вслед.
Тварь торопливо закивала и вымелась прочь.
Ци Жун на потолке беззвучно оскалился в широкой, злорадной ухмылке. Какова нахалка! Бьет его свиту кухонной утварью и прикрывается его именем, словно императорским эдиктом. В груди разлилось странное, щекочущее самодовольство. Девчонка знала, чья тень стоит за ее хрупкой спиной, и пользовалась этим без малейшего зазрения совести.
Когда кладовая опустела, Ифей тяжело вздохнула. Плечи ее опустились. Она подошла к деревянной кадке, зачерпнула ковшом студеной воды и жадно выпила несколько глотков. Несколько капель сорвались с ее подбородка, покатились по тонкой белой шее и скрылись в вырезе платья – того самого, лавандового, которое Ци Жун купил у караванщиков.
Ткань облепила ключицы, подчеркивая их изящество. На поясе у нее мерно покачивалась резная нефритовая подвеска – подарок, брошенный ей утром в приступе раздражения. Она надела ее. Не спрятала в сундук, не продала через мелких бесов, а прицепила на самое видное место.
Ци Жун невольно скользнул взглядом по ее фигуре.
Девчонка больше не походила на того угловатого заморыша. Ее стан был гибким, грудь мягко вздымалась под шелком при каждом вздохе, а коричневые волосы, стянутые простой лентой, отливали медью в свете очага. Было в ней что-то теплое, живое, раздражающе манящее – полная противоположность мертвой, гнилостной сырости его владений.
Ифей вытерла губы тыльной стороной ладони и принялась перебирать сухие коренья. И тут ее губы дрогнули.
Тихо, едва различимо, она вновь замурлыкала ту же самую кабацкую песню:
– «Принц по лесу бежал босой, потерял свой шелковый пояс…»
Ци Жун дернулся. Длинное эльфийское ухо нервно прижалось к голове. Это было свыше его сил.
Свет изумрудных огней в кладовой внезапно мигнул и окрасился ядовито-зеленым. Воздух похолодел на добрый десяток градусов, пламя в очаге припало к углям, испуганно зашипев.
Ифей даже не вздрогнула. Она лишь аккуратно положила пучок полыни на стол, перевела золотистые глаза к потолку и спокойно произнесла:
– Если вы собираетесь висеть на сталактитах до вечера, мой господин, то рискуете пропустить обед. Хотя, говорят, летучим мышам полезно голодать.
Зеленый вихрь сорвался с потолка и с глухим стуком приземлился точно перед ней.
Ци Жун выпрямился во весь рост, расправив плечи. Его халат взметнулся, темные волосы рассыпались по плечам, закрывая обзор. Бледное, аристократичное лицо застыло в надменной маске, но кончики острых ушей чуть порозовели – то ли от гнева, то ли от того, что его поймали на слежке.
– Ты слишком много болтаешь языком, замарашка, – процедил он, склоняясь к ней так близко, что его дыхание тронуло ее челку. – Думаешь, я за тобой слежу? Много чести! Я проверял, не растащили ли эти безмозглые псы мои припасы.
– Разумеется, – невозмутимо согласилась Ифей, окинув его оценивающим взглядом. Две родинки под ее левым глазом лукаво приподнялись вместе с улыбкой. – Ведь сушеные бобы – это главное сокровище Лазурного Фонаря. Как же вы без них проживете?
– Заткнись! – прошипел Ци Жун, хватая ее за плечо и прижимая спиной к краю массивного деревянного стола.
Стол глухо скрипнул. Расстояние между ними растаяло.
Ифей не испугалась. За шесть лет она слишком хорошо выучила этот спектакль. Она оперлась локтями о столешницу позади себя, глядя снизу вверх в его горящие изумрудные глаза. В ее янтарном взгляде плясали солнечные зайчики насмешки.
– И эту песню… – демон скрипнул острыми зубами, его когтистая рука скользнула вверх по ее шее, легонько сжав горло – не для удушья, лишь для того, чтобы почувствовать бешеный, упрямый ритм ее крови. – Забудь ее. Если я еще хоть раз услышу эти дурацкие строчки, я вырву твой дерзкий язык и скормлю его пещерным крысам.
– Не вырвете, – спокойно парировала она, даже не пытаясь отстраниться от его холодных пальцев. – Вы уже полдня крутите этот мотив в голове, Ваше Высочество. Я слышала, как вы ругались на троне. Вам понравилось.
– Понравилось?! – Ци Жун подался вперед, почти касаясь ее губ своими. В его голосе зазвенела искренняя ярость, смешанная с оскорбленной гордостью. – Да это худший вой, который я слышал со времен падения Сяньлэ! Ты поешь как облезлая кошка, в которую швырнули сапогом!
– А вы смотрите на меня так, будто хотите укусить, – выдохнула она прямо в его оскаленный рот.
На мгновение в кладовой повисла мертвая тишина.
Ци Жун замер. Его пальцы на ее шее дрогнули. Он смотрел в ее золотистые глаза – ясные, бесстрашные, знающие его насквозь. Она не отводила взора. Она помнила его капризным, жалким, испуганным, безумным; она стирала кровь с его одежды, когда он возвращался израненный после стычек с другими демонами, и молча подавала ему горькие отвары. Она была единственным живым существом во всем этом проклятом мире, которое видело его подлинную, уродливую суть – и почему-то все равно продолжало смеяться ему в лицо.
Его взгляд невольно опустился к ее груди, где мерцал кусок белого нефрита.
– Ты нацепила эту дешевку, – хрипло заметил он, не убирая руки с ее горла.
– Это подарок моего господина, – отозвалась Ифей, и в ее голосе впервые за разговор промелькнула едва уловимая мягкость. – Разве я смею пренебрегать императорской щедростью?
– Императорской… – эхом повторил Ци Жун.
Что-то дикое, темное и властное шевельнулось в его душе. Он ненавидел тепло, но тепло, исходившее от ее кожи, жгло его холодящее нутро странным, незнакомым дурманом. Медленно, почти не отдавая себе отчета в собственных действиях, демон провел большим пальцем по ее щеке, коснувшись тех самых двух родинок под глазом. Кожа у нее была гладкой и мягкой, пахнущей мятой и сушеными травами.
Ифей затаила дыхание. Ее насмешливая улыбка медленно угасла, уступив место напряженному, выжидающему вниманию.
– Ты была такой сопливой дрянью, – пробормотал он тихо, не отрывая взгляда от ее лица. – Тощей. Ревела по углам, когда думала, что я не вижу. Я должен был свернуть тебе шею в первый же день.
– Должны были, – согласилась она шепотом. – Но не свернули.
– Потому что ждал, когда из тебя вырастет хоть какой-то толк, – Ци Жун криво усмехнулся, возвращая себе привычную маску язвительного наглеца, но руку с ее лица так и не убрал. Его пальцы запутались в прядях ее каштановых волос. – А выросла еще более несносная гадина. Хуже всех бесов на этой горе.
– Значит, ваши труды не пропали даром, Ваше Высочество, – Ифей чуть приподняла подбородок, ластясь к его холодной ладони с едва заметной, дразнящей покорностью. – Я полностью ваше творение.
Ци Жун шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Опасная, пьянящая близость кружила голову. Ему хотелось зарычать, впиться зубами в ее мягкую шею, оставить след, заклеймить, спрятать в самой глубокой пещере, чтобы ни одна живая или мертвая душа не смела даже смотреть на нее.
Но прежде чем демон успел поддаться этому безумному порыву, в коридоре послышались торопливые, неуклюжие шаги.
– Господин! Владыка! Караван… там караван на восточном склоне!.. – раздался визгливый голос дозорного беса.
Ци Жун мгновенно отпрянул. Движение было резким, как щелчок кнута. Огонь в очаге вновь вспыхнул нормальным цветом, тени рассеялись. Демон развернулся к входу, раздраженно одергивая изумрудные рукава, словно секунду назад не он стоял, прижимая служанку к столу.
– Чего орёшь, кусок тухлятины?! – рявкнул Ци Жун на вбежавшего дозорного, отвешивая тому смачного подзатыльника, от которого бедняга покатился по полу. – Караван, говоришь? Богатый? Шелка есть? Золото?
– Д-да, Ваше Высочество! – заскулил бес, держась за ушибленную макушку. – Охрана слабая, купцы жирные!
Ци Жун хищно оскалился, его изумрудные глаза вспыхнули привычным безумным блеском. Он направился к выходу, но у самых дверей на мгновение притормозил. Не оборачиваясь, демон бросил через плечо:
– Эй, замарашка.
Ифей стояла у стола, поправляя сбившийся фартук. Ее щеки слегка пылали, но золотистые глаза были совершенно спокойны.
– Слушаю, господин.
– Если они везут сладости из столицы – я заберу все, – бросил он нарочито небрежно, ковыряя в зубах острым ногтем. – А то чай у тебя в последнее время горький, как твоя совесть. И приготовь чистый халат. Если на нем будет хоть одна складка – я заставлю тебя вылизать весь тронный зал языком!
– Счастливой охоты, мой князь, – с легким поклоном ответила Ифей, не скрывая мягкой иронии в голосе. – Постарайтесь не испачкать парчу в чужих кишках. Стирать снова мне.
Ци Жун фыркнул, выругался трехэтажным столичным матом и выскочил из кладовой, увлекая за собой дрожащего дозорного.
Эхо его тяжелых шагов и яростных выкриков еще долго разносилось по темным тоннелям.
Ифей осталась одна. Она опустила взгляд на свои руки, перевела дыхание и медленно коснулась пальцами щеки – там, где еще секунду назад лежала ледяная ладонь Лазурного Фонаря, кожа до сих пор хранила покалывающее, странное тепло.
Уголки ее губ дрогнули. Она посмотрела на подвеску из белого нефрита на своем поясе, провела по тонкой резьбе кончиками пальцев и тихо, едва слышно, с искренней нежностью выдохнула:
– Идиот царственный.
Затем она решительно взяла железный черпак, подошла к чану с горячей водой и вновь принялась за работу, тихо напевая под нос песню о глупом принце, который добровольно попался в лапы лисицы.