Связаны.
Танго на углях и запах дикой мяты
Гора Тайцан погрузилась в то липкое, томительное оцепенение, которое всегда наступало в отсутствие её хозяина. Без визгливого хохота Ци Жуна, без его вульгарных проклятий и грохота разбиваемой посуды пещеры казались вымершими, несмотря на сотни снующих по ним демонов. Для Лань Ифей эти дни стали испытанием иного рода — не страхом, а изнуряющей, тягучей скукой, смешанной с чем-то, что она отказывалась называть тоской.
Ци Жун стал уходить чаще. Он рыскал по границам своих владений, ввязывался в мелкие стычки с бродячими заклинателями или просто исчезал, снедаемый своей вечной, неутолимой жаждой признания. В его отсутствие Ифей была предоставлена самой себе. Она часами возилась в саду у подножия, собирая травы, которые теперь пахли не просто лекарством, а воспоминаниями о холодных пальцах, перебирающих её волосы.
– Ты снова витаешь в облаках, Ифей, – заметила Линь, пристраивая Гу Цзы на ковре в общей зале. Малыш уже уверенно ползал, и его заостренные ушки, точная копия ушей Ци Жуна, забавно подергивались, когда он пытался поймать солнечного зайчика.
– Я просто думаю, какой сбор заварить этому идиоту, когда он вернется, – отозвалась Ифей, не поднимая глаз от пучка зверобоя. – В прошлый раз он жаловался, что чай слишком «добрый». Видимо, ему не хватает горечи в жизни.
– Ему не хватает тебя, – Линь хитро прищурилась. – Посмотри на себя. Ты осунулась. И эти твои родинки под глазом... они кажутся темнее, когда ты хмуришься. Ты ждешь его, как верная жена, хотя сама плюешь ему в лицо при каждой встрече.
– Жена? – Ифей горько усмехнулась. – Я — его любимая боксерская груша и грелка для постели. Не путай понятия, Линь. Между нами нет ничего, кроме взаимного желания помучить друг друга.
Но ночью, возвращаясь в свою крошечную каморку, Ифей понимала, что лжет. Её тело, привыкшее к резким, собственническим прикосновениям демона, теперь ныло от пустоты. Кровать казалась слишком просторной, а воздух — слишком холодным. Ци Жун пробудил в ней нечто такое, что она годами прятала за сарказмом и дерзостью. Он был груб, он был вульгарен, он был монстром, но он был единственным, кто смотрел на неё и видел не просто «девку из публичного дома», а достойного противника. И любовника.
На пятую ночь его отсутствия гроза разразилась над горой Тайцан. Гром сотрясал своды пещер, а влажный запах озона проникал даже в самые глубокие туннели. Ифей лежала на своем топчане, не в силах уснуть. Образы последних ночей, проведенных с ним, всплывали перед глазами с пугающей четкостью. Она помнила, как его изумрудные глаза темнели от страсти, как он впивался зубами в её плечо, клеймя её своей, и как его голос, обычно пронзительный, становился хриплым шепотом, когда он выдыхал её имя.
Её рука почти неосознанно скользнула под тонкую ткань ночной рубашки.
Ци Жун вернулся втихую. Он не хотел триумфального шествия, он был раздражен, промок до нитки под дождем и чувствовал странный зуд где-то под ребрами, который не могли унять ни драки, ни убийства. Он шел по коридорам, окутанный ядовито-зеленым туманом своего присутствия, и его ноги сами несли его не в роскошные покои, а к той самой неприметной двери в конце коридора.
Он хотел ворваться, напугать её, заставить вскочить и начать оправдываться. Он хотел увидеть её испуг, который тут же сменится привычной дерзостью.
Он толкнул дверь. Она не была заперта — Ифей никогда не запиралась, словно бросая вызов всей горе.
Ци Жун замер на пороге. Зеленое мерцание его фонаря выхватило из темноты сцену, которая заставила его мертвую кровь закипеть.
Ифей лежала на спине, её коричневые волосы разметались по подушке, словно сеть. Рубашка задралась до самой талии, обнажая бледные, стройные ноги. Её глаза были закрыты, губы полураскрыты в прерывистом дыхании, а пальцы... её пальцы ласкали саму себя с такой отчаянной, томной жадностью, что демон почувствовал, как у него перехватывает горло.
– О... Ци Жун... – сорвался с её губ едва слышный, влажный вздох.
Это имя, произнесенное не как проклятие, а как мольба, стало последней каплей. Демон шагнул в комнату, и дверь за его спиной захлопнулась с оглушительным грохотом, подвластная его воле.
Ифей вскрикнула, мгновенно распахивая золотистые глаза. Она попыталась прикрыться, сжаться в комок, но было поздно. Ци Жун уже был рядом. Он навис над ней, окутанный запахом дождя, крови и той самой яростной страсти, которая всегда связывала их крепче любых цепей.
– Так вот чем ты занимаешься, пока твой господин проливает кровь? – его голос вибрировал от низкого, опасного смеха. – Ты зовешь мое имя в пустой комнате, лаская себя, как последняя блудница?
Ифей, несмотря на шок и пылающие щеки, не отвела взгляда. Она видела, как расширены его зрачки, как подергиваются его острые уши. Она видела, что он возбужден не меньше неё.
– А вы... вы подглядываете, как трусливый воришка? – выплюнула она, хотя её голос дрожал. – Неужели Великий Лазурный Фонарь настолько опустился, что ему нужно подсматривать за служанкой?
– Я не подсматриваю, – Ци Жун резко схватил её за запястья, вжимая их в матрас над её головой. – Я пришел за тем, что принадлежит мне по праву. Ты звала меня, Ифей? Ты хотела меня? Так получи.
Он не стал раздеваться полностью, лишь рванул пояс своих одежд. Его поцелуй был подобен удару — жесткий, властный, пропитанный вкусом дождя и металла. Ифей ответила ему с той же яростью, кусая его губы, сплетаясь с ним ногами. Весь её стыд сгорел в этом изумрудном пламени, сменившись торжеством.
– Ты — невозможная, вульгарная дрянь, – прорычал он ей в шею, оставляя новый багровый след рядом со старым.
– А вы — самовлюбленный монстр, – выдохнула она, выгибаясь под ним, когда он вошел в неё одним резким, заполняющим движением.
В тесной каморке не осталось места для слов. Только скрип старого топчана, тяжелое дыхание и звук ударов тел. Ци Жун брал её так, словно хотел присвоить себе каждую её клетку, каждый вздох. Он впивался пальцами в её бедра, оставляя синяки, которые она будет носить как украшения. Ифей же тянула его за волосы, царапала спину, шепча ему такие дерзости, от которых любой другой демон уже давно бы её убил. Но Ци Жун лишь рычал, ускоряя темп, ведомый её золотистым взглядом, который не гас даже в моменты самого острого наслаждения.
Когда всё закончилось, они лежали в тяжелой, влажной тишине. Ци Жун не ушел, как делал это раньше, возвращаясь в свои покои. Он остался, придавив её своим весом, уткнувшись лицом в изгиб её плеча.
– Ты пахнешь... мятой, – пробормотал он, и его голос звучал почти сонно. – Отвратительно. Ненавижу мяту.
– Ложь, – Ифей слабо улыбнулась, поглаживая его по спутанным волосам. – Вы обожаете её. Так же, как обожаете приходить сюда и делать вид, что вы здесь главный.
Ци Жун приподнялся на локтях, глядя на неё сверху вниз. Его лицо, обычно искаженное гримасой злобы, сейчас было странно спокойным. Он протянул руку и коснулся пальцем двух родинок под её глазом.
– Я и есть здесь главный, – заявил он, но в его глазах промелькнула искра чего-то, что Ифей могла бы назвать нежностью, если бы не знала его лучше. – И если я еще раз застану тебя за этим занятием в одиночестве... я привяжу твои руки к спинке кровати на неделю.
– О, господин, вы обещаете мне такие развлечения? – Ифей рассмеялась, и этот смех, легкий и искренний, заполнил комнату. – Смотрите, как бы я не поймала вас на слове.
Ци Жун фыркнул, но не отстранился. Он снова лег рядом, утягивая её в свои объятия. Его кожа была холодной, но Ифей знала, что внутри него горит пожар, который может согреть её лучше любого очага.
– Завтра ты заваришь мне самый горький чай, какой только сможешь найти, – проворчал он, закрывая глаза. – И попробуй только не положить туда эту свою проклятую мяту.
– Как пожелаете, мой ужасный господин, – прошептала Ифей, засыпая под мерный стук его (или казавшегося таковым) сердца.
Гроза снаружи утихала. В горе Тайцан снова воцарился порядок — тот самый, безумный и болезненный порядок, где демон и его служанка мучили друг друга, чтобы чувствовать себя живыми. И в этой тьме, среди запаха пепла и шелка, они были счастливы так, как могут быть счастливы только те, кто не боится смотреть в глаза самой смерти.