← Назад к обзору

Табачная роза

Яд и серебро

Ночь не принесла облегчения. Воздух в комнате, казалось, стал гуще, пропитавшись запахом мускуса, металла и того самого терпкого вина, которое Пьеро так неосторожно пригубил в шатре Доктора. Ромашка чувствовала, как по ее телу пробегает дрожь — не от холода, а от того, как жадно и вместе с тем нерешительно Пьеро прижимался к ней. Его маска лежала на полу, скалясь в пустоту золотыми зрачками, а сам он, обнаженный до пояса, выглядел пугающе и прекрасно одновременно.

Серебристые волосы Пьеро рассыпались по ее подушке, путаясь с ее собственными локонами. Он тяжело дышал, и его бледная кожа в лунном свете казалась отлитой из воска. Ромашка видела, как ходят желваки на его скулах. Он боролся с собой, со своей природой, которая требовала немедленного обладания, и со своей патологической застенчивостью, которая всегда сковывала его, стоило им остаться наедине.

– Ты слишком громко думаешь, Пьеро, – прошептала она, коснувшись пальцами его острого подбородка.

Он вздрогнул, и его золотые глаза, теперь лишенные защиты маски, сверкнули диким, почти животным блеском. Вино, будь оно проклято, выжигало его самоконтроль.

– Я думаю о том, – его голос сорвался на хриплый полушепот, – что готов вырезать сердце любому, кто посмотрит на тебя дольше секунды. И о том, что сейчас... сейчас я сам себе кажусь самым опасным из твоих врагов.

– Опасным? – Ромашка усмехнулась, обнажив острые резцы. – Ты мой, Пьеро. А я твоя. Разве это не делает нас союзниками в этом безумии?

Она потянулась к нему, обвивая руками его мощную шею. Пьеро издал низкий, гортанный звук и, наконец, сдался. Он прильнул к ее губам, но это не был нежный поцелуй. Это было столкновение, жадное и сокрушительное. Его аномально длинный язык скользнул в ее рот, исследуя, дразня, заставляя Ромашку выгнуться в его руках. Она чувствовала вкус металла и чего-то сладкого, дурманящего — того самого настоя Доктора.

Его руки в черных перчатках, которые он так и не снял, скользнули вниз. Когти, скрытые под тонкой тканью, едва ощутимо надавливали на ее кожу, оставляя белые полосы, которые тут же наливались краснотой. Пьеро был невероятно силен; Ромашка чувствовала мощь его мышц, когда он прижимал ее к матрасу, словно боясь, что она может исчезнуть, раствориться в предрассветном тумане.

– Моя... только моя... – повторял он между поцелуями, спускаясь к ее шее.

Когда его губы коснулись ее чувствительного уха, Ромашка вскрикнула, впиваясь ногтями в его спину. Пьеро замер на мгновение, чувствуя, как ее сердцебиение участилось до предела. Он ощущал каждый удар ее пульса, словно свой собственный. Это сводило его с ума, подстегивало его одержимость.

Он перехватил ее запястья, прижимая их к подушке над ее головой. Его взгляд метался по ее лицу, задерживаясь то на бордовом, то на алом глазу. В этом контрасте он находил какое-то болезненное совершенство.

– Ты ведь знаешь, что я сделаю, если ты уйдешь? – спросил он, и в его голосе проскользнула та самая ледяная угроза, от которой дрожали даже самые смелые артисты цирка.

– Ты не дашь мне уйти, – выдохнула она, глядя на него с вызовом. – Ты скорее заперешь меня в клетке, Пьеро. Или прикуешь к себе.

– Я уже приковал тебя, – он оскалился, демонстрируя острые белые зубы. – Своей тенью. Своим дыханием.

Он спустился ниже, и его губы нашли внутреннюю сторону ее бедра. Ромашка резко вдохнула, ее тело натянулось, как струна. Это было ее самое слабое место, ее ахиллесова пята, и Пьеро знал об этом. Он ласкал ее кожу с какой-то извращенной нежностью, чередуя мягкие касания языка с резкими, почти болезненными укусами.

В комнате становилось невыносимо жарко. Хмель, бушующий в крови Пьеро, передавался и ей через эти прикосновения, через общую страсть. Ромашка чувствовала, как сознание начинает плыть. Она всегда пьянела мгновенно — от вина, от запаха Пьеро, от самой близости смерти, которая всегда следовала за ним по пятам.

– Пьеро... пожалуйста... – сорвалось с ее губ.

Он поднялся, нависая над ней, его глаза горели расплавленным золотом. В этот момент он не был грустным клоуном или молчаливым убийцей. Он был стихией, первобытной силой, которая нашла свой якорь.

Движения их тел стали единым ритмом, рваным и яростным. Пьеро двигался с грацией хищника, каждый его толчок был выверенным и мощным. Он не сводил с нее глаз, ловя каждое изменение в ее лице, каждый стон, каждый судорожный вздох. Его одержимость требовала полного контроля, полного растворения ее личности в нем.

– Смотри на меня, – приказал он, когда она попыталась зажмуриться от переполнивших ее ощущений. – Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты принадлежишь мне.

Ромашка подчинилась. Она смотрела в его лицо, такое красивое и такое пугающее в своей интенсивности. Она видела в нем отражение своей собственной тьмы. Они были двумя уродами в этом мире «нормальных» людей, двумя осколками разбитого зеркала, которые наконец-то совпали краями.

В какой-то момент Пьеро уткнулся лицом в ее плечо, и она почувствовала, как его тело содрогается. Это не было слабостью — это был пик его эмоций, которые он так долго держал под замком. Его когти непроизвольно вышли из пазов перчаток, едва не прорывая кожу на ее бедрах, но он вовремя сдержался, перенося всю силу в объятия.

Когда все закончилось, тишина квартиры показалась оглушительной. Пьеро не отстранился; он лежал на ней, тяжело дыша и пряча лицо в ее волосах. Его сердце, обычно спокойное и ритмичное, сейчас колотилось, как пойманная птица.

– Прости... – прошептал он едва слышно.

Ромашка удивленно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на потолке.

– За что?

– Я был слишком... груб. Вино... оно лишает меня разума. – Пьеро приподнялся на локтях, и на его лице снова отразилось то самое смущение, которое так контрастировало с его физической силой. – Я не хотел причинить тебе боль. Только не тебе.

Ромашка слабо улыбнулась и потянулась к его щеке, стирая пальцем невидимую слезу под черной меткой.

– Мне не было больно, глупый Пьеро. Мне было... правильно.

Он поймал ее ладонь и прижался к ней губами, закрыв глаза. В этот момент он выглядел почти беззащитным. Но Ромашка знала: стоит двери скрипнуть или тени мелькнуть в окне, и этот «беззащитный» клоун превратится в машину для убийства.

– Коломбина... – начал он тихо, и Ромашка напряглась.

Пьеро редко упоминал ее, но ее тень всегда незримо присутствовала между ними. Это была его первая любовь, его первая трагедия.

– Она была другой, – продолжил он, открыв глаза. – Она была хрупкой, как фарфор. А ты... ты как сталь, обернутая в шелк. Ты не боишься моей тьмы, ты в ней живешь.

– Потому что это и моя тьма тоже, – ответила Ромашка, притягивая его к себе для долгого, ленивого поцелуя.

Пьеро вздохнул, его тело наконец расслабилось. Он перекатился на бок, увлекая ее за собой и прижимая спиной к своей груди. Его руки сомкнулись на ее талии, создавая живой замок.

– Тебе нужно поспать, – пробормотал он, и его голос уже звучал сонно. – Завтра Джестор снова будет требовать репетиций. Он недоволен твоим последним выступлением. Говорит, в тебе мало... огня.

Ромашка фыркнула, уютно устраиваясь в его объятиях.

– Пусть Джестор идет к черту. У меня достаточно огня, чтобы сжечь весь этот цирк.

– Я помогу тебе поднести спичку, – отозвался Пьеро, и в его голосе снова послышалась та пугающая преданность, которая была его главной чертой.

Они лежали в тишине, слушая, как город за окном начинает медленно просыпаться. Первые лучи рассвета коснулись маски Пьеро на полу, заставив золотые зрачки вспыхнуть в последний раз, прежде чем тусклый свет дня превратил их в обычную краску.

Пьеро уже не спал, хотя его глаза были закрыты. Он слушал. Слушал ее дыхание, слушал шаги редких прохожих на улице, слушал шорох крыльев птиц. Он был стражем, который никогда не смыкает глаз, даже когда кажется, что он побежден сном.

– Я чувствую Арлекина, – внезапно произнес он, и его голос стал острым, как его ножи. – Он крутится где-то поблизости. Ищет тебя. Или меня.

Ромашка открыла глаза, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, смешанное с тревогой. Арлекин был единственным, кто осмеливался открыто провоцировать Пьеро, играя на его чувствах к Ромашке.

– Он просто хочет поиграть, – сказала она, хотя знала, что игры Арлекина всегда заканчиваются кровью.

– Его игры закончатся в тот день, когда он переступит порог этой квартиры, – Пьеро сел на кровати, его мышцы на спине перекатились под кожей. – Я не позволю ему даже дышать тем же воздухом, что и ты.

Он встал, и его движения снова обрели ту пугающую точность, которая исчезала в моменты их близости. Он поднял маску с пола, бережно протер ее краем простыни и надел на лицо.

В ту же секунду Пьеро, который только что шептал ей слова нежности, исчез. Перед ней снова стоял молчаливый, грозный фрик, мастер метания ножей, чья улыбка внушала ужас.

– Мне пора, – произнес он, уже не глядя на нее. – Доктор будет искать настойку, а Джестор не терпит опозданий на завтрак.

Он подошел к окну, но перед тем как выпрыгнуть, обернулся. Золотые зрачки за маской сверкнули.

– Помни, Ромашка. Ты — моя. Каждая твоя мысль, каждый твой вздох принадлежат мне. И если кто-то попытается это оспорить...

Он не закончил фразу, но в этом не было необходимости. Короткий звон бубенцов на его колпаке, который он подхватил со стула, прозвучал как погребальный звон.

Пьеро исчез в оконном проеме так же бесшумно, как и появился. Ромашка осталась одна в пустой постели, чувствуя, как на ее коже все еще горит след от его губ. Она знала, что он не ушел далеко. Прямо сейчас он, скорее всего, сидит на холодном карнизе соседнего здания, скрытый тенями, и его взгляд направлен прямо в ее окно.

Она закрыла глаза, погружаясь в тяжелый, тревожный сон, зная, что ее тюремщик и ее единственный возлюбленный будет охранять ее покой до тех пор, пока солнце не заставит его окончательно скрыться в недрах циркового шатра. И в этой странной, изломанной любви была вся ее жизнь.