← Назад к обзору

Табачная роза

Полуночный гурман и лезвие на языке

Тишина в квартире Ромашки теперь казалась не пустой, а выжатой, словно из воздуха убрали весь кислород. Она лежала, глядя на колышущуюся занавеску, и чувствовала, как по телу разливается тяжелая, тягучая истома. Пьеро ушел, но его присутствие осталось в каждой детали: в примятой подушке, в едва уловимом запахе специй и холодного металла, в фантомном ощущении его когтей на своих бедрах.

– Сумасшедший клоун, – прошептала она, прикрывая глаза.

Ее кожа все еще горела там, где он касался ее. Ромашка знала, что Пьеро — это не про нежность, это про выживание и одержимость. Он был похож на шторм, который на мгновение затих, чтобы дать ей отдых, но где-то там, за пределами этой комнаты, он продолжал бушевать, сметая всё на своем пути ради её безопасности.

Она встала, чувствуя легкое головокружение. Алкоголь, который она делила с ним через поцелуи, все еще туманил мозг. Ромашка подошла к зеркалу. Из отражения на нее смотрела девушка с серебристыми волосами и глазами, которые в предрассветных сумерках казались двумя углями — один затухающий бордовый, другой яростно алый. На плече красовался свежий след от его зубов.

– Собственник, – она коснулась метки кончиками пальцев и невольно улыбнулась.

Внезапно за окном послышался странный звук — не звон бубенцов Пьеро, а резкий, неприятный скрежет, похожий на смех гиены. Ромашка мгновенно напряглась. Она знала этот звук. Так смеялся Арлекин, когда замышлял очередную пакость.

Она подошла к окну и выглянула наружу. Улица была пуста, но в тени старого дуба что-то шевельнулось. Пьеро обещал быть рядом, и она знала, что он не лгал. Но Арлекин был хитер. Он был единственным, кто мог обмануть чувства даже такого опытного охотника, как Пьеро.

– Выходи, Арлекин, я знаю, что ты там, – громко произнесла она, сложив руки на груди.

Из тени вынырнула пестрая фигура. Арлекин, в своем вечно нелепом и ярком костюме, прислонился к стволу дерева, подбрасывая в воздухе маленький блестящий предмет. Это был один из метательных ножей Пьеро.

– О, маленькая Ромашка проснулась! – его голос был пронзительным и дребезжащим. – Пьеро так нежно убаюкивал тебя, что я почти прослезился. Почти. Если бы у меня были слезные протоки, конечно.

– Что тебе нужно? – Ромашка сузила глаза. – Если он увидит тебя здесь, он выпотрошит тебя прямо на этом газоне.

– Он слишком занят тем, что пытается не свалиться с крыши от настоя Доктора, – Арлекин хохотнул, сделав шаг к свету фонаря. – Бедный, бедный Пьеро. Такой сильный, такой грозный... и такой беспомощный перед каплей спирта.

Ромашка почувствовала, как внутри закипает ярость. Она знала, что Арлекин намеренно провоцирует её, пытаясь нащупать слабое место в их с Пьеро связи.

– Убирайся, пока я сама не спустилась и не вырвала твой язык, – процедила она сквозь зубы.

– О-о-о, какие мы грозные! – Арлекин картинно схватился за сердце. – Но я пришел не за этим. Я пришел предупредить. Джестор знает, где Пьеро проводит свои ночи. И он не в восторге. Знаешь, что бывает с фриками, которые начинают считать себя... людьми? Которые заводят себе «дом» вне шатра?

Ромашка замерла. Это было правдой. Правила Джестора были просты: цирк — это всё. Вне цирка существовала лишь пустота и враждебный мир.

– Пьеро справится с Джестором, – уверенно сказала она, хотя в глубине души кольнула тревога.

– Справится? – Арлекин подбросил нож выше, и тот со свистом вонзился в дерево в паре сантиметров от его головы. – Может быть. Но справишься ли ты, когда Доктор решит, что твои глаза — слишком ценный экспонат, чтобы оставлять их в твоей голове?

Прежде чем Ромашка успела ответить, черная тень сорвалась с крыши соседнего дома. Это было похоже на падение огромной птицы. Пьеро приземлился между Арлекином и окном Ромашки с тяжелым, глухим звуком. Земля под его ногами, казалось, вздрогнула.

Он не произнес ни слова. Его маска в свете фонаря выглядела мертвенно-бледной, а золотые зрачки сузились до точек. Бубенцы на его колпаке молчали — он двигался так, чтобы не издавать ни звука, подавляя даже естественный звон металла.

Арлекин мгновенно отпрянул, его наглая ухмылка чуть дрогнула.

– О, а вот и наш герой! – он попытался вернуть себе уверенный тон. – Пьеро, дружище, мы тут просто обсуждали интерьер...

Пьеро сделал шаг вперед. Его движения были тягучими, как у хищника, который уже загнал жертву в угол. Он был выше Арлекина почти на две головы, и его мощная фигура полностью перекрывала свет.

– Уходи, – голос Пьеро был тихим, но в нем слышался скрежет металла по кости. – Сейчас. Или я забуду, что Джестор запретил мне убивать коллег.

– Ну-ну, полегче! – Арлекин поднял руки вверх, все еще сжимая нож Пьеро. – Я просто возвращал тебе твою игрушку. Ты обронил её на крыше. Видимо, руки совсем ослабли от любви, а?

Пьеро молниеносным движением сократил дистанцию. Его черная перчатка сомкнулась на горле Арлекина, прижимая того к стволу дуба. Когти вошли в кору дерева по обе стороны от шеи шута.

– Ты касался её своими мыслями, Арлекин, – прошептал Пьеро, наклоняясь к самому лицу противника. – Ты стоял под её окном. Ты дышал её воздухом. Если я еще раз увижу твою тень в этом квартале, я сделаю так, что Доктор не сможет собрать тебя даже по частям.

Арлекин захрипел, его ноги заболтались в воздухе. В глазах Пьеро полыхало чистое, ничем не разбавленное безумие — то самое, которое делало его самым опасным существом в цирке. Ревность в нем была не просто чувством, это была патология, вирус, который пожирал его изнутри.

– Пьеро, отпусти его! – крикнула Ромашка из окна. – Не здесь! Не сейчас!

Пьеро замер. Его плечи дернулись, словно он боролся с желанием просто сомкнуть пальцы и закончить всё прямо здесь. Медленно, дюйм за дюймом, он ослабил хватку. Арлекин мешком рухнул на землю, жадно хватая ртом воздух.

– Проваливай, – бросил Пьеро, не оборачиваясь.

Арлекин, не дожидаясь второго приглашения, вскочил и растворился в темноте переулков, оставив после себя лишь эхо своего истеричного смеха.

Пьеро остался стоять под окном. Он медленно поднял голову, глядя на Ромашку. Его маска была неподвижна, но она чувствовала, как сильно он взволнован. Его грудь тяжело вздымалась, а руки, сжатые в кулаки, заметно дрожали. Настой Доктора всё еще действовал, лишая его привычной хладнокровности.

– Спустись, – попросил он. Это не был приказ, это была мольба, скрытая за сталью голоса.

Ромашка, накинув легкий халат, выбежала из подъезда. Ночной воздух обжег легкие. Пьеро ждал её в тени деревьев. Как только она подошла, он обхватил её руками, прижимая к себе так крепко, что у неё перехватило дыхание.

– Он угрожал тебе, – пробормотал он в её волосы. – Я слышал. Я должен был убить его.

– Тише, Пьеро, тише, – она гладила его по широкой спине, чувствуя, как напряжены его мышцы. – Он просто жалкий трус. Он ничего не сделает.

– Ты не знаешь Джестора, – Пьеро отстранился, глядя на неё сверху вниз. Его золотые зрачки лихорадочно блестели. – Если он решит, что ты — помеха для моих выступлений... он уничтожит тебя. Он сделает это чужими руками, или заставит меня...

Он осекся, и на его лице — том, что скрывалось под маской — отразился неподдельный ужас от этой мысли.

– Ты никогда этого не сделаешь, – твердо сказала Ромашка, беря его лицо в свои ладони. – Ты скорее сам бросишься на свои ножи.

Пьеро закрыл глаза, прижимаясь лбом к её лбу. Бубенцы на его колпаке издали тихий, жалобный звон.

– Да. Я уничтожу этот мир прежде, чем позволю волосу упасть с твоей головы.

Он внезапно подхватил её на руки и усадил на широкую ветку дуба, нависая сверху. В этом движении была вся его аномальная сила — он сделал это так легко, словно она ничего не весила.

– Пьеро, здесь могут увидеть... – начала она, но он прервал её поцелуем.

Этот поцелуй был другим — горьким, отчаянным, пропитанным страхом потери. Его длинный язык скользнул по её губам, требуя ответа, требуя подтверждения того, что она всё еще здесь, что она принадлежит ему. Ромашка ответила с той же страстью, обхватывая его ногами за талию.

Его руки, всё еще в черных перчатках, скользнули под её халат. Кожа к коже — этот контраст всегда заставлял её сердце биться быстрее. Пьеро чувствовал это. Он замер, прислушиваясь к ритму её сердца, который для него был важнее любой музыки.

– Твое сердце... оно поет для меня, – прошептал он, отрываясь от её губ. – Скажи это. Скажи, что ты принадлежишь только цирку теней в моей голове.

– Только тебе, Пьеро. Всегда только тебе, – выдохнула она, запуская пальцы в его серебристые волосы.

Он снова приник к её шее, оставляя новые метки, запечатывая свою собственность. В этом ночном саду, под сенью старого дерева, они были одни против всего мира — против безумного Джестора, против садиста-Доктора, против ядовитого Арлекина.

– Я приготовлю тебе завтрак, – внезапно сказал он, меняя тон на почти официально-вежливый, что всегда случалось, когда он пытался справиться с эмоциями. – Я нашел редкие специи на восточном рынке. Тебе нужно хорошо питаться, Ромашка. Ты слишком бледная.

Ромашка тихо рассмеялась, прижимаясь к его плечу. Этот переход от смертоносного убийцы к заботливому повару всегда забавлял её.

– Пьеро, сейчас четыре утра. Какой завтрак?

– Лучшее время для омлета с трюфелями, – серьезно ответил он, спрыгивая на землю и протягивая ей руки. – И я не приму отказа.

Он поймал её, когда она прыгнула вниз, и на мгновение задержал в воздухе, глядя в её разноцветные глаза. В этом взгляде было столько обожания и столько опасной, всепоглощающей любви, что у Ромашки на мгновение перехватило дыхание.

Они вошли в подъезд, скрываясь от первых лучей солнца. Пьеро шел позади, его шаги были бесшумны, но звон бубенцов теперь звучал иначе — не как предупреждение, а как тихая колыбельная для той, ради которой он был готов превратить весь мир в пепел.

На кухне Пьеро преобразился. Он снял свои черные перчатки, обнажив длинные пальцы с острыми когтями, которые теперь двигались с поразительной точностью. Он орудовал ножом так быстро, что лезвие превращалось в серебристое облако. Овощи превращались в идеальные кубики, травы — в невесомую пыль.

Ромашка сидела на подоконнике, наблюдая за ним. Она видела, как он иногда замирает, прислушиваясь к звукам за дверью. Его паранойя никуда не делась, она просто трансформировалась в бдительность повара.

– Ты ведь знаешь, что Арлекин не оставит это просто так? – спросила она, когда аромат жареных специй наполнил комнату.

Пьеро замер с ножом в руке. Его золотые зрачки блеснули в утреннем свете.

– Пусть пробует, – тихо произнес он. – Мои ножи всегда острее его шуток. И в следующий раз я не буду слушать твои просьбы о милосердии.

Он подошел к ней, неся тарелку, которая выглядела как произведение искусства. Но прежде чем поставить её перед ней, он наклонился и лизнул её щеку своим длинным языком, оставляя влажный след.

– Ешь, моя маленькая Ромашка. Тебе понадобятся силы. Сегодня в цирке будет длинный день.

Она посмотрела на него — на его маску, на его серебристые волосы, на его сильные руки. Она знала, что за этой заботой скрывается клетка. Красивая, золотая, пахнущая лучшими специями мира, но всё же клетка. И самое страшное было в том, что она не хотела из неё выходить.

– Мы вернемся вместе? – спросила она, принимая вилку из его рук.

– Я всегда буду за твоей спиной, – ответил он, снова надевая перчатки. – Даже если ты меня не увидишь. Особенно если ты меня не увидишь.

Солнце окончательно взошло, заливая кухню ярким светом. Пьеро отошел в тень, снова превращаясь в молчаливого стража. Он смотрел, как она ест, и в его душе, истерзанной прошлым и настоящим, на мгновение воцарился покой. Но этот покой был хрупким, как яичная скорлупа. Где-то в глубине города уже просыпался цирк, и Джестор уже начинал свою игру, в которой Пьеро и Ромашке были отведены роли, которые могли закончиться только кровью.

Но пока... пока был только вкус трюфелей, тепло весеннего утра и тихий, почти призрачный звон бубенцов, обещающий защиту до самого последнего вздоха.