← Назад к обзору

Танцуй а я сдохну

Шёпот августа и переплетение душ

Надя чувствовала, как её медленно отпускает. Пустота, ещё недавно казавшаяся бездонной и холодной, начала заполняться тихим, мерным биением чужого сердца. В комнате было почти светло — предрассветные сумерки окрасили стены в призрачно-голубой цвет, стирая острые углы и пряча следы ночного хаоса.

Света сидела на краю кровати, её рука всё ещё покоилась на плече Нади, но в этой позе чувствовалась какая-то незавершенность, готовность в любой момент встать и уйти обратно в свою «взрослую» жизнь, к Саше, к обязанностям, к нормальности. Надя не могла этого допустить. Не сейчас, когда кожа ещё горела от недавних слез, а внутри всё дрожало от пережитого ужаса.

– Свет, – Надя потянула её за край кофты, робко, почти невесомо. – Пожалуйста... не уходи на кухню. Приляг со мной.

Света замерла, глядя на её пальцы, вцепившиеся в ткань. В её глазах промелькнуло сомнение, тень привычной осторожности.

– Надь, уже утро почти... Мне надо бы...

– Просто полежи, – перебила её Надя, и в её голосе прорезалась та самая детская мольба, перед которой Света никогда не могла устоять. – Давай забудем Сашу хотя бы на этот час. Просто на один час. Я не прошу ничего... пошлого. Мне не нужно это. Просто дай мне тебя обнять. Мне нужно почувствовать, что ты здесь, что ты не призрак.

Светлана вздохнула, и этот вздох был полон такой нежности и усталости, что Надя поняла — она победила. Света медленно скинула тапочки и легла поверх пледа, устраиваясь рядом. Надя тут же придвинулась ближе, бесцеремонно притягивая её к себе, утыкаясь носом в изгиб шеи.

Они лежали, переплетенные руками и ногами, словно два пазла, которые долго пытались состыковать неправильно, и вот, наконец, они нашли верное положение. Надя вдыхала запах Светы — терпкий Амаретто, едва уловимый табачный дым и что-то своё, домашнее, уютное, напоминающее о свежескошенной траве и тепле.

– Ты такая теплая, – прошептала Надя, закрывая глаза. – У меня всё внутри ледяное, а ты как грелка.

Света усмехнулась, и Надя почувствовала эту вибрацию всем телом. Рука Светы легла Наде на затылок, пальцы начали медленно перебирать короткие кудряшки, распутывая узлы, оставшиеся после бурной ночи.

– Грелка, скажешь тоже, – тихо отозвалась Света. – Я просто живая, Надь. И ты живая. Хотя ты очень старалась сегодня это исправить.

Наступила тишина, но она не была тягостной. Это была тишина понимания. Надя чувствовала, как расслабляются её мышцы, как уходит вечное напряжение в плечах, как затихает страх перед суетой мира. Здесь, в этом коконе из рук и дыхания, не было ни Кирилла, ни осуждающих взглядов, ни социальных норм.

– Знаешь, – Света вдруг заговорила, и в её голосе послышалась странная, горькая усмешка. – Ты не представляешь, как я испугалась, когда вошла и услышала эти стоны. Такие громкие, надрывные... Я ведь стояла в коридоре несколько секунд, не решаясь войти. У меня в голове всё помутилось.

Надя сжалась, пряча лицо еще глубже. Воспоминание о Кирилле отозвалось тошнотой.

– Я думала, – продолжала Света, и её пальцы на мгновение замерли в волосах Нади, – что ещё секунда, и я ворвусь туда и просто оторву ему орган. С корнем. У меня в глазах всё покраснело от ярости. Я никогда не знала, что могу так ненавидеть человека, которого вижу впервые.

– Прости меня, – выдохнула Надя в ключицу Светы. – Я не хотела, чтобы ты это видела. Я вообще не соображала, что делаю.

Света чуть отстранилась, чтобы заглянуть Наде в глаза. В полумраке её взгляд казался неестественно проницательным, почти рентгеновским.

– Надь, я хочу спросить... только ответь честно. Мы же теперь на «ты», без вранья. Тебе правда было настолько приятно? Ну, раз ты так кричала?

Надя замерла. Вопрос ударил под дых. Она почувствовала, как щеки обдает жаром, а к горлу подкатывает горький ком. Она вспомнила те звуки — истеричные, громкие, заполнявшие пустоту комнаты.

– Нет, – тихо, но твердо ответила она, глядя Свете прямо в зрачки. – Тебе ли не знать, как я умею притворяться, когда мне страшно или больно.

– Притворяться? – Света приподняла бровь. – Но это звучало... очень убедительно.

– Это был не оргазм, Свет, – Надя горько усмехнулась, и в этой усмешке было слишком много взрослого опыта для её семнадцати лет. – Это был крик. Я просто хотела заглушить тишину в голове. Я хотела, чтобы хоть кто-то меня услышал, пусть даже так. Мне было больно, мне было противно, мне было никак. Я кричала, потому что если бы я молчала, я бы просто сошла с ума от осознания того, что я делаю.

Света долго молчала, переваривая услышанное. Её рука снова начала гладить Надю по голове, но теперь движения стали более порывистыми, защищающими.

– Бедная ты моя девочка, – прошептала Света. – Зачем же ты так с собой? Это же как выжигать поле, чтобы просто посмотреть на огонь.

– Я думала, что если я стану «грязной», тебе станет легче меня отпустить, – призналась Надя, чувствуя, как честность освобождает её от остатков хмеля. – Я думала, ты посмотришь на меня и скажешь: «Фу, Надька, ты такая же, как все эти гулящие девки», и пойдешь к своему идеальному Саше. И мне станет легче. Потому что надежда — это самая паршивая вещь на свете, Свет. Она грызет изнутри.

– Надежда на что? – Света прижалась лбом к её лбу.

– На то, что когда-нибудь ты посмотришь на меня не как на воспитанницу. Не как на младшую подругу. А как на... – Надя запнулась, не решаясь произнести слово «женщину». – Как на ту, с кем можно вот так лежать каждое утро.

Света закрыла глаза. Надя видела, как дрожат её ресницы. Золотой лисёнок на браслете коснулся щеки Нади, оставив холодный след.

– Ты дура, Надя, – тихо сказала Света. – Большая, кудрявая, невероятно глупая девчонка. Неужели ты думаешь, что я бы примчалась сюда среди ночи, если бы ты была мне безразлична? Если бы ты была просто «одной из»?

– Я не знаю, – честно ответила Надя. – Я психологом хочу стать, а в своей голове разобраться не могу. У меня там суета, Свет. Постоянная суета. А когда ты рядом — тихо. Даже если мы ругаемся, даже если ты на меня орешь — в центре этой бури тишина.

Света вдруг улыбнулась, и эта улыбка была такой забавной, той самой, из-за которой Надя когда-то в неё и влюбилась.

– Знаешь, о чем я подумала, когда увидела тебя на подоконнике? – Света чуть приподнялась на локте.

– О чем?

– О том, что если ты сейчас прыгнешь, я прыгну следом. Не потому, что я такая героиня, а потому, что я просто не представляю, как я пойду завтра на работу, как буду варить Саше кашу, как буду покупать Амаретто... если в мире не будет этого запаха вейпа и крапивы. Это как если бы у меня кусок легкого отрезали. Дышать можно, а смысла нет.

Надя почувствовала, как по щеке снова покатилась слеза, но на этот раз она была теплой. Она обняла Свету еще крепче, вжимаясь в неё всем своим полноватым телом, которого раньше так стеснялась. Сейчас, в руках Светы, её тело казалось ей правильным, нужным, существующим не зря.

– Мы ведь никогда не будем вместе «по-настоящему», да? – спросила Надя, глядя на первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь шторы.

Света вздохнула и поцеловала её в лоб.

– Что такое «по-настоящему», Надь? Жить в одном доме, спать в одной кровати, платить общие счета? Может быть, этого и не будет. Но то, что происходит сейчас... когда я ради тебя готова нарушить все свои правила, когда я лежу здесь и мне плевать, что скажет Саша, если узнает... Разве это не «по-настоящему»?

– Наверное, – согласилась Надя.

– Послушай меня, – Света взяла её за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Мы с тобой — это что-то вне категорий. Я не твоя мать, не твоя сестра и даже не совсем подруга. Мы — два человека, которые нашли друг друга в этой огромной суете. И я не дам тебе себя уничтожить. Ни алкоголем, ни дебилами вроде Кирилла, ни подоконниками. Поняла?

– Поняла, – Надя слабо улыбнулась. – Ты теперь будешь моим личным надзирателем?

– Хуже, – Света подмигнула. – Я буду твоим личным воспитателем. А ты знаешь, какие мы, воспиталки, бываем вредные. Будешь у меня кашу есть по утрам и вейп свой парить только по расписанию.

Они обе тихо рассмеялись. Этот смех окончательно развеял остатки ночного кошмара. Надя чувствовала, как на неё накатывает волна глубокого, спокойного сна — первого нормального сна за последние две недели.

– Спи, – прошептала Света, снова укладываясь поудобнее и обнимая Надю. – Я никуда не уйду, пока ты не проснешься.

– Обещаешь?

– Обещаю. Лисёнком клянусь.

Надя закрыла глаза. Последнее, что она запомнила перед тем, как окончательно провалиться в сон, был мерный стук Светиного сердца под её ухом. Этот звук был лучше любой музыки, лучше любого «брудершафта» и намного громче любых криков в пустоту.

Солнце медленно поднималось над поселком, освещая огород, где две недели назад они поцеловались, освещая дом Светы, где Саша, возможно, уже проснулся и в недоумении смотрел на пустую половину кровати. Но здесь, в маленькой комнате с открытым окном, время остановилось.

Здесь было два человека, которые просто позволили себе быть собой. Без масок, без дерзости, без страха перед будущим. Надя спала, и её кудри рассыпались по подушке, переплетаясь со светлыми волосами Светланы.

Это была их годовщина. Самая странная, самая болезненная и самая честная. 28 августа только начиналось, и впереди было ещё много дней, полных сложностей и невозможных выборов. Но этой ночью они победили. Они выбрали друг друга вопреки всему миру, вопреки здравому смыслу и вопреки самим себе.

И когда Надя проснется, она первым делом увидит не серый потолок и не пустую бутылку на полу, а глаза женщины, которая ради неё научилась быть не только доброй и забавной, но и отчаянно, по-настоящему преданной.

А запах вишни и крапивы... он никуда не исчезнет. Он просто станет тише, превращаясь в аромат памяти о ночи, когда одна маленькая ложь была разрушена большой и очень трудной правдой.

– Я люблю тебя, Светик, – пробормотала Надя уже во сне.

Света, которая еще не спала, лишь крепче сжала её ладонь.

– Я знаю, Надь. Я знаю.

И в этой тишине рассвета, в этом переплетении тел и судеб, наконец-то наступила та самая тишина, ради которой стоило пройти через все круги ада. Суета отступила, оставив место для чего-то хрупкого и прекрасного — для жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.