Танцуй а я сдохну
Пепел на подоконнике и последний глоток вишни
Холодный ночной воздух не отрезвлял — он лишь делал осознание произошедшего более острым, как лезвие бритвы. Надя сидела на полу, привалившись спиной к холодной батарее, и смотрела в одну точку. В комнате всё ещё стоял тяжелый, удушливый запах Кирилла, смешанный со шлейфом Светиных духов, которые, казалось, впитались в сами стены. Брезгливость. Это слово пульсировало в висках. Света смотрела на неё с брезгливостью.
Пальцы Нади, всё ещё испачканные в липком пролитом коктейле, дрожали так сильно, что она едва могла удержать телефон. Экран слепил глаза, выжигая сетчатку своей яркостью. Она открыла диалог со Светой. Предыдущие сообщения — весёлые, полные «тыканья», шуток про Амаретто и планов на будущее — теперь выглядели как насмешка. Как эпитафия на могиле их дружбы.
– Прости, если сможешь, – шептала Надя, вбивая буквы в строку ввода. Голос её был похож на шелест сухой травы. – Я не знала, что мне делать. Ты не моя, но даёшь надежду на отношения. Я запуталась.
Слеза упала на экран, расплываясь радужной кляксой над словом «люблю». Надя стерла её рукавом порванного худи. Ей хотелось кричать, но горло словно забили камнями. Она видела перед собой лицо Светы в дверном проеме — не ту добрую, забавную женщину, которая хотела кудряшки, а разочарованного взрослого, столкнувшегося с грязью.
– Я тебя люблю, любила и буду любить. Прости за всё. Прощай.
Надя нажала «отправить». Звук ушедшего сообщения показался ей грохотом лавины. Всё. Мосты не просто сожжены — они взорваны, а пепел развеян над бездной. Она знала, что Света, скорее всего, даже не прочитает это сразу. А если и прочитает, то лишь сильнее сожмет губы от отвращения. Кто захочет слушать признания в любви от пьяной девчонки, которая только что была под другим?
Она поднялась на ноги. Мир качнулся, но Надя удержала равновесие, вцепившись в подоконник. Её рост в сто семьдесят три сантиметра сейчас казался ей лишним грузом, мешающим дышать. Она всегда хотела быть меньше, незаметнее, а сейчас чувствовала себя огромным, неуклюжим памятником собственной глупости.
Надя открыла окно настежь. Створка скрипнула, впуская в комнату запах ночной свежести и далекого костра. Пятый этаж. Для кого-то это немного, но для человека, который боится даже резких звуков, высота казалась бесконечной. Она посмотрела вниз, на асфальтовые пятна во дворе, освещенные тусклым фонарем. Там, внизу, не было суеты. Там была тишина. Та самая тишина, о которой она мечтала, когда пряталась от мира за облаками вейпа.
Она перекинула одну ногу через подоконник. Холодный бетон обжег кожу через тонкую ткань домашних штанов. Надя замерла, глядя на свои руки. На запястье не было браслета, как у Светы. У неё вообще ничего не осталось. Только этот запах крапивы, который, казалось, преследовал её всю жизнь, напоминая о вечных гуляньях, о попытках казаться дерзкой, будучи на самом деле напуганным ребенком.
– Я просто хотела, чтобы ты меня видела, – прошептала она в пустоту двора. – Чтобы ты видела не ребенка, а женщину. Но я всё испортила.
В кармане завибрировал телефон. Сердце Нади подпрыгнуло к самому горлу. Света? Неужели она ответила? Дрожащей рукой Надя вытянула гаджет.
На экране светилось уведомление. Но это было не сообщение. Это был входящий вызов. «Света».
Надя замерла, балансируя на краю. Ветер трепал её короткие кудри, пробирая до костей. Она нажала на «принять», но не поднесла трубку к уху, а включила громкую связь, положив телефон на подоконник рядом с собой.
– Надя! – голос Светланы сорвался на крик. В нём не было брезгливости. В нём был первобытный, дикий ужас. – Надя, ты где? Ты что написала, дура ты кудрявая?!
Надя молчала, глядя на свои босые пальцы ног, зависшие над пропастью.
– Надя, ответь мне! – Света, судя по звукам, бежала. Слышно было её тяжелое дыхание и хлопанье двери машины. – Я уже еду к тебе. Не смей, слышишь? Не смей ничего делать!
– Зачем ты звонишь? – тихо спросила Надя. Её голос утонул в порыве ветра, но телефон уловил его. – Ты же сама сказала... что я для тебя умерла.
– Я дура, Надя! – закричала Света в трубку, и послышался визг автомобильных шин. – Я разозлилась, я испугалась! Я не должна была так говорить. Господи, Надя, я же воспитатель, я должна понимать, что ты просто... что ты просто пыталась сбежать от того, что между нами!
– Между нами ничего нет, Свет, – Надя перекинула вторую ногу. Теперь она сидела на самом краю, удерживаясь только пальцами за внутреннюю раму. – Ты замужем. У тебя Саша. Он добрый. А я... я просто полная девчонка с вейпом и кучей комплексов. Я тебе не нужна.
– Ты мне нужна! – Света почти рыдала. – Ты мне нужна любая! Пьяная, трезвая, с этим идиотом Кириллом или без него. Ты — моя Надя. Ты — мой год жизни, понимаешь? Я не могу без твоих кудряшек, без твоих дурацких коктейлей. Надя, пожалуйста, слезь оттуда. Я уже во дворе!
Надя посмотрела вниз. Действительно, к подъезду с заносом подлетела старая машина Саши. Дверь распахнулась, и из неё выскочила Света. Она была в той же одежде, в которой Надя видела её час назад, но теперь она выглядела маленькой и беззащитной. Света задрала голову, пытаясь разглядеть Надю в темноте пятого этажа.
– Я вижу тебя! – закричала Света, размахивая руками. Браслет с лисёнком сверкнул в свете фар. – Надя, посмотри на руку! Посмотри на лису! Ты сама её подарила, чтобы она меня защищала. А кто защитит меня, если тебя не будет?
Надя смотрела вниз на эту маленькую фигурку. В груди что-то болезненно сжалось. Ревность, обида, алкогольный туман — всё это начало отступать перед лицом этой искренней, отчаянной заботы.
– Ты же меня возненавидела, – крикнула Надя, и слезы снова застлали ей глаза. – Ты видела... ты всё видела!
– Плевать я хотела на то, что я видела! – Света сорвалась на бег к подъезду. – Мы всё исправим. Мы всё обсудим. Только живи! Слышишь? Живи ради меня, ради Саши, ради своих детей, которых ты будешь воспитывать!
Надя услышала, как внизу с грохотом открылась дверь подъезда. Света была уже внутри. Она бежала по лестнице, игнорируя лифт, задыхаясь и выкрикивая имя Нади на каждом пролете.
Надя сидела на подоконнике, чувствуя, как онемели ноги. Страх, который всегда жил внутри неё, вдруг вернулся, но теперь это был не страх перед шумом, а страх потерять то единственное, что имело значение. Она посмотрела на пустую комнату, на брошенный на полу рюкзак. Там, в этом рюкзаке, всё еще лежали фотографии их счастливого года.
Дверь в квартиру не была заперта — Кирилл ушел, не заботясь о безопасности. Через минуту Надя услышала топот в коридоре.
– Надя! – Света ворвалась в комнату.
Она замерла у порога, увидев Надю на окне. Её светлые волосы растрепались, лицо было красным от бега и слез. Она не бросилась к окну, боясь спугнуть, боясь, что Надя сделает последний шаг от неожиданного движения.
– Наденька... – Света протянула к ней руки, ладонями вверх, как делают, когда хотят приручить дикого зверька. – Пожалуйста. Слезай.
– Ты правда не презираешь меня? – Надя обернулась, её лицо было белым, как мел.
– Никогда, – Света сделала крошечный шаг вперед. – Я испугалась за тебя так, как никогда в жизни. Когда я увидела тебя там, с ним... я просто поняла, что теряю тебя. И я сорвалась. Это я виновата, Надя. Это я давала тебе эти надежды, а потом пряталась за Сашу. Прости меня.
Надя всхлипнула. Силы покинули её. Она медленно, неуклюже начала перебираться обратно в комнату. Света тут же подскочила, подхватывая её за талию, помогая перелезть через высокий порог окна. Как только ноги Нади коснулись пола, Света захлопнула окно и повернула ручку.
Они обе рухнули на пол. Света обхватила Надю руками, прижимая её голову к своей груди, и начала раскачиваться, как над маленьким ребенком.
– Моя ты дурочка... Моя ты кудрявая... – шептала Света, целуя Надю в макушку. – Больше никогда так не делай. Слышишь? Никогда.
Надя рыдала в голос, вцепившись в Светину кофту. Весь ужас этой ночи выходил из неё с этими слезами.
– Я так тебя люблю, Свет... – давилась словами Надя. – Я не могу без тебя. Мне так страшно быть одной.
– Ты не одна, – Света отстранилась и взяла лицо Нади в свои ладони. – Посмотри на меня. Мы перешли на «ты» не для того, чтобы прощаться. Мы перешли на «ты», потому что мы родные.
Они сидели на полу среди хаоса и запаха перегара, но сейчас это не имело значения. Света достала из кармана платок и бережно вытерла лицо Нади.
– А теперь слушай меня, – голос Светы стал твердым. – Сейчас мы идем в ванную. Ты умываешься. Потом я завариваю чай. Никакой водки, никакой «химии». Мы будем сидеть и разговаривать. Столько, сколько нужно. До самого утра.
– А Саша? – Надя шмыгнула носом.
– Саша спит, – Света слабо улыбнулась. – Или делает вид, что спит. Он знает, куда я поехала. Он сказал только одно: «Привези её домой, Света. Ей там плохо».
Надя закрыла глаза, чувствуя, как огромная волна благодарности накрывает её. Она не заслужила этого. Не заслужила этой доброты после всего, что натворила. Но Света сидела рядом, и её браслет с лисёнком холодил кожу Нади, когда та сжимала её руку.
– Свет... а как же то, что я написала? Про надежду на отношения? – Надя посмотрела на подругу с опаской.
Света вздохнула и отвела взгляд на закрытое окно.
– Надь... Я не могу обещать тебе то, чего не могу дать. У меня есть жизнь, которую я люблю. Но я обещаю тебе, что я никогда не буду смотреть на тебя с брезгливостью. И я никогда не оставлю тебя одну в такой суете. Мы найдем способ. Мы будем вместе — так, как это возможно. Ты — мой самый близкий человек. Разве этого мало?
Надя задумалась. Мало ли это? После того как она чуть не шагнула в пустоту, само присутствие Светы казалось величайшим даром.
– Этого достаточно, – прошептала Надя. – Главное — не уходи.
– Не уйду, – Света поднялась и потянула Надю за собой. – Пошли. От тебя пахнет так, будто ты в ликере искупалась.
Они прошли на кухню. Света привычно защелкала чайником, а Надя села на табуретку, чувствуя, как постепенно возвращается чувство реальности. Света достала пачку «Мальборо», посмотрела на неё, вздохнула и убрала обратно в карман.
– Не буду курить, – сказала она. – И так дышать нечем.
Они пили чай в полной тишине. Ночь за окном становилась светлее, предвещая рассвет. Надя смотрела на свои руки и понимала, что этот день, 28 августа, действительно стал для неё вторым днем рождения. Она выжила. Она сохранила самое дорогое.
– Знаешь, – вдруг сказала Света, помешивая сахар в кружке. – Я ведь завтра пойду в парикмахерскую.
– Зачем? – удивилась Надя.
– Сделаю химию. Хочу такие же кудряшки, как у тебя. Чтобы мы с тобой были совсем как сестры. Или как две лисы.
Надя впервые за всю ночь улыбнулась — по-настоящему, уголками губ.
– Тебе пойдет, Свет. Ты будешь очень забавной.
– Я и так забавная, – Света подмигнула ей. – А теперь марш в постель. Я посижу рядом, пока ты не уснешь.
Надя легла, и Света действительно села на край кровати, поглаживая её по руке. Запах крапивы и вишни постепенно выветривался из комнаты, уступая место запаху свежезаваренного чая и надежды.
Надя засыпала, зная, что завтра будет тяжело. Будет стыдно вспоминать Кирилла, будет страшно смотреть в глаза маме, будет трудно объясняться с Сашей. Но у неё была Света. И у Светы был золотой лисёнок.
– С годовщиной, – пробормотала Надя уже сквозь сон.
– С годовщиной, кудрявая, – тихо ответила Света, поправляя плед. – Спи. Теперь всё будет по-другому.
За окном занималась заря. 28 августа вступало в свои права, принося с собой прохладу и обещание новой, трудной, но честной жизни. Надя больше не была заводилой, пахнущей водкой. Она была просто Надей — девушкой, которая нашла в себе силы вернуться с края подоконника ради любви, которая не имела названия, но имела смысл.