← Назад к обзору

Тарзаны

Зеркало джунглей

Полтора года пролетели как один бесконечный, залитый солнцем и омытый тропическими ливнями день. Для того, кто когда-то отзывался на имя Джейн, это время стало эпохой великого стирания. Память о корсетах, чайных сервизах и лондонском тумане не просто поблекла — она превратилась в пепел, который развеял ветер над кронами деревьев.

Он стоял на краю высокого утеса, глядя на расстилающийся внизу изумрудный океан листвы. Его тело, теперь полностью идентичное телу его партнера, было покрыто сетью мелких шрамов от шипов и ветвей — знаками отличия, которые он носил с гордостью. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, словно живые существа. В его взгляде больше не было той пытливой мягкости исследователя; осталась лишь острая, хищная сосредоточенность.

Рядом бесшумно, словно тень, возник второй Тарзан. Они были настолько похожи, что даже обезьяны из их семьи порой замирали в замешательстве, пока один из них не издавал свой уникальный клич.

– Ты слышишь? – спросил первый Тарзан, едва заметно шевельнув ноздрями.

– Металл и дым, – ответил второй, чей голос стал таким же низким и вибрирующим. – Далеко, на восточном притоке. Слишком много людей.

Первый Тарзан одобрительно кивнул. Он видел, как его спутник не просто подражает ему, а буквально впитывает его сущность. Это не было просто обучением трюкам — это было перерождение сознания. Бывшая Джейн больше не пыталась анализировать джунгли как ученый. Он чувствовал их как продолжение собственного тела.

– Ты готов преградить им путь? – спросил первый, кладя руку на плечо своего двойника.

– Это мой дом, – просто ответил второй. – Мое прошлое осталось в пепле той пещеры. Теперь у нас одна история на двоих. Помнишь, как мы отбивали Калу у леопарда в сезон больших дождей?

Первый Тарзан улыбнулся. Это было его воспоминание, случившееся задолго до появления Джейн в этих краях, но он с радостью делился своей жизнью. Его партнер принял эти воспоминания как свои собственные, заполнив пустоту, оставшуюся после отказа от прежней личности. Теперь они оба помнили вкус материнского молока Калы и холод первого одинокого ночлега на ветке.

– Помню, – эхом отозвался первый. – Мы были быстры, но Сабор была быстрее.

Они сорвались с места одновременно. Это был танец, отточенный месяцами совместных тренировок. Лианы пели под их весом, воздух свистел в ушах. Второй Тарзан двигался с пугающей грацией, его пальцы находили опору там, где обычный человек увидел бы лишь гладкую кору. Он научился использовать каждый мускул, каждую жилу. Он больше не думал о том, как поставить ногу; его тело знало это само.

Когда они достигли берега реки, запах гари стал невыносимым. Группа наемников, вооруженных ружьями, прорубала просеку, не щадя вековых деревьев. В их глазах была жадность, та самая болезнь цивилизации, которую второй Тарзан теперь ненавидел больше всего.

– Они несут смерть, – прошептал он, припадая к толстой ветке дерева махагони. – Они хотят забрать то, что им не принадлежит.

– Урок охоты, – тихо произнес первый Тарзан, глядя на своего партнера. – Сначала страх, потом тишина.

Второй Тарзан кивнул. Он чувствовал, как внутри него закипает первобытная ярость. В его сознании не осталось и следа от той женщины, что когда-то пыталась приручить дикаря. Теперь он сам был дикарем, защищающим свои границы.

Он первым спрыгнул вниз, издав гортанный рык, который заставил людей внизу вздрогнуть и схватиться за оружие. Но прежде чем они успели прицелиться, он уже исчез в густой листве, чтобы появиться с другой стороны.

– Что это было?! – крикнул один из наемников, испуганно озираясь. – Я видел тень! Огромную мужскую тень!

– Их двое! – взвизгнул другой, когда первый Тарзан сбил его с ног, мгновенно обезоружив.

Это была не битва, а демонстрация силы. Два короля джунглей работали в паре, словно два лезвия одних ножниц. Они не убивали, если в этом не было крайней необходимости, но они внушали такой ужас, который заставлял людей бросать ружья и бежать прочь, забыв о добыче.

Когда последний из незваных гостей скрылся в зарослях, направляясь к побережью, джунгли снова погрузились в относительную тишину, нарушаемую лишь криками встревоженных птиц.

Два Тарзана стояли посреди разоренной стоянки. Второй подошел к брошенному стальному мачете и с отвращением отшвырнул его в реку.

– Они никогда не поймут, – сказал он, оборачиваясь к своему отражению. – Они смотрят на лес и видят только бревна и деньги.

– Поэтому мы здесь, – первый Тарзан подошел ближе и коснулся лица своего возлюбленного. – Ты справился отлично. Твои движения... они стали еще чище. Ты больше не колеблешься.

– Во мне больше нет колебаний, – ответил второй, прижимаясь щекой к его ладони. – Иногда я пытаюсь вспомнить, каково это — носить длинные волосы или чувствовать тяжесть юбок, но это кажется сном, который видел кто-то другой. Глупый, тесный сон.

Он посмотрел на свои широкие плечи и мощную грудь, покрытую каплями пота.

– Я — это ты, – продолжал он. – Каждая клетка моего тела теперь принадлежит этому лесу. И тебе.

Тарзан обнял его, чувствуя ответную силу. В этом объятии не было места слабости. Это было слияние двух равных воинов, двух хищников, которые нашли друг в друге идеальное дополнение.

– Знаешь, – прошептал первый Тарзан ему в самое ухо, – когда ты только пришел в пещеру с теми свитками, я боялся, что потеряю Джейн. Но я обрел нечто гораздо большее. Я обрел брата, любовника и самого себя в другом обличье.

– Джейн мертва, – твердо сказал второй. – Она была лишь коконом. Теперь я свободен.

Они поднялись обратно в кроны деревьев, где солнце пробивалось сквозь листву золотыми столбами. Там, на высоте, среди щебетания птиц и шелеста листьев, они снова стали единым целым.

Вечером, когда диск солнца начал опускаться за горизонт, окрашивая небо в цвета спелого манго, они сидели на своей любимой ветке, глядя на закат.

– Расскажи мне еще раз, – попросил второй Тарзан, кладя голову на плечо первого. – Расскажи, как мы в детстве нашли пещеру с кристаллами.

И первый Тарзан начал рассказывать, вплетая детали, которые когда-то принадлежали только ему, в их общую канву реальности. Он говорил о холоде камня, о сиянии света, о страхе и восторге открытия. А второй слушал, закрыв глаза, и его разум послушно рисовал эти картины, вживляя их в память так глубоко, что вскоре он и сам не смог бы сказать, был ли он там на самом деле.

Для него это было жизненно важно. Чтобы стать окончательно идентичным, ему нужно было не только тело, но и душа, выкованная в этих джунглях с первого вздоха. Он добровольно стирал остатки своей прежней личности, заменяя их дикой, чистой сущностью Тарзана.

– Я люблю тебя, – прошептал первый, прерывая рассказ.

– Я люблю тебя, – ответил второй, открывая глаза. В них отражалось то же пламя заката, что и в глазах его партнера.

Они поцеловались — долго, глубоко, чувствуя вкус соли и леса. В этом поцелуе была вся их правда. Им не нужны были слова цивилизации, чтобы выразить свою преданность. Их тела говорили за них.

Тарзан чувствовал, как его влечение к этому человеку растет с каждым днем. Это было не просто физическое притяжение; это был восторг перед зеркалом, которое ожило и стало обладать собственной волей, направленной на ту же цель, что и его собственная. Он был геем по самой своей сути, рожденным любить мужскую силу и красоту, и то, что его пара теперь воплощала этот идеал, делало его самым счастливым существом в мире.

– Завтра мы отправимся к Великим Озерам, – сказал первый Тарзан, когда сумерки начали сгущаться. – Там слоны говорили о новых тропах.

– Мы пойдем вместе, – ответил второй.

Он поднялся во весь рост, расправив плечи. В лунном свете, который начал заливать джунгли, два силуэта были неотличимы друг от друга. Два короля, два защитника, два Тарзана.

Они сплелись руками и, издав одновременный клич, который эхом разнесся над спящим лесом, исчезли в темноте листвы, готовые встретить новый день своей общей, нераздельной жизни. Прошлое было забыто. Будущее принадлежало только им и дикой, необузданной силе джунглей.