← Назад к обзору

Тайная любовь

Радуга на осколках

Неделя после ночи на утёсе напоминала затишье после ядерного взрыва. Воздух в доме Фёдора, обычно звеневший от споров, смеха и грохота очередного пранка, стал густым, вязким и тяжёлым. Клоны передвигались по квартире, как призраки, боясь нарушить хрупкое, натянутое до предела молчание. Эпицентром этой тишины были две комнаты, расположенные в разных концах коридора, — логово Пикового Короля и цитадель его Валета.

Пик почти не выходил. Он сидел у себя, чинил амуницию, читал или просто смотрел в окно. Его лицо превратилось в непроницаемую маску. Но все видели, как он изменился. В его взгляде больше не было высокомерного презрения, только глухая, бесконечная усталость. Он проиграл. Не Вару, не Рите, не остальным. Он проиграл самому себе, своей гордыне, и это поражение было сокрушительным.

Вару же, наоборот, забаррикадировался. Он не выходил даже за едой. Единственным человеком, имевшим доступ в его святая святых, была Рита. Трижды в день она, как верный часовой, стучала в его дверь, ставила на порог поднос с едой и ждала. Иногда он открывал сразу, молча забирал тарелки и захлопывал дверь перед её носом. Иногда ей приходилось ждать по десять минут, слушая доносящуюся из комнаты тишину. Но она ждала. Терпеливо, упрямо, не говоря ни слова. Она стала его негласным якорем, единственной ниточкой, связывающей его с миром, который он так яростно отверг.

Всё изменилось на седьмой день.

Был поздний вечер. Большинство клонов уже разошлись по комнатам. На кухне, залитой тусклым светом лампы над столом, сидел Вару. Он всё-таки выбрался из своей берлоги, привлечённый, видимо, запахом свежезаваренного кофе. Он сидел один, в своей неизменной куртке, но без очков, и лениво чертил на салфетке какие-то замысловатые узоры. Он выглядел измотанным, под глазами залегли тёмные тени, но в его позе уже не было той сломленности, что сквозила в нём всю неделю.

Дверь на кухню тихо скрипнула. Вару напрягся, готовый вскочить и сбежать, но не успел. На пороге стоял Пик.

Он тоже выглядел не лучше. Его обычно идеальная причёска была слегка растрёпана, а в фиолетовых глазах читалась такая же глухая усталость. На мгновение они замерли, глядя друг на друга. Два короля, два врага, два идиота, едва не уничтожившие друг друга.

Пик медленно вошёл и закрыл за собой дверь. Он не сел. Он остался стоять посреди кухни, засунув руки в карманы.

– Кофе ещё остался? – его голос был хриплым, словно он давно не разговаривал.

Вару молча кивнул на турку, стоявшую на остывающей плите. Он ожидал чего угодно — нового витка вражды, презрительного взгляда, молчаливого игнорирования. Но Пик не двигался. Он просто стоял и смотрел куда-то в стену.

– Я… – начал Пик, и голос его дрогнул. Он сглотнул, собираясь с силами. Гордость была колючим комом в горле, который мешал дышать. – Я пришёл извиниться.

Вару замер, его карандаш застыл на полуслове. Он медленно поднял голову, и в его зелёных глазах мелькнуло недоверие.

– Чего? Повтори, я, кажется, оглох от тишины в этом доме.

– Я сказал, я пришёл извиниться, – повторил Пик, на этот раз твёрже. Он заставил себя посмотреть Вару в глаза. – То, что я сделал за обедом… это было низко. Я поступил как трус. Я использовал твой… твой секрет, чтобы сделать тебе больно. Не было никакого оправдания. Никакой «справедливости». Только моя уязвлённая гордость и злость. Я был неправ. Прости меня.

Он выпалил это на одном дыхании, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить.

Вару смотрел на него долго, изучающе. Он пытался найти подвох, насмешку, второй смысл. Но ничего не было. Только горькое, вымученное раскаяние в глазах его короля.

– Пф-ф, – Вару откинулся на спинку стула и усмехнулся, но усмешка получилась кривой. – Ты извиняешься? Передо мной? Рогатый, ты не заболел? Может, тебя на утёсе всё-таки головой приложило?

– Я серьёзно, – глухо ответил Пик. – Ты спас мне жизнь, хотя имел полное право стоять и смотреть, как я разобьюсь. Ты… ты оказался лучше, чем я. И я это признаю. Прости.

Вару молчал. Он смотрел на свои руки, на которых ещё виднелись заживающие царапины. Он вспомнил ледяной ужас, когда он схватил руку Пика в сантиметре от падения. Вспомнил слова Риты: «Ты хочешь быть таким же, как он?»

Нет. Он не хотел.

– Ладно, – наконец выдохнул он, снова беря в руки карандаш. – Проехали.

Пик удивлённо моргнул.

– Что, вот так просто? «Проехали»?

– А ты чего ждал? – Вару поднял на него бровь. – Что я буду рыдать от счастья и брошусь тебе на шею? Или что потребую взамен твою почку и вечное рабство? Не дождёшься. Я тебя простил. Не потому, что ты такой хороший и раскаялся, а потому, что мне надоела эта похоронная атмосфера в доме. От неё мои гениальные планы не генерируются. Так что считай, что это не для тебя, а для моего творческого вдохновения.

Он говорил с обычной язвительностью, но в его тоне не было прежней ненависти.

– И ещё одно, – добавил Вару, становясь серьёзным. – Если ты ещё хоть раз тронешь Тряпку или кого-то из моих… из этих, – он неопределённо махнул рукой в сторону коридора, – я не буду тебя спасать. Я лично помогу тебе сделать шаг. Мы поняли друг друга?

– Поняли, – кивнул Пик. На его лице впервые за неделю появилось подобие облегчения. – Спасибо.

– Да не за что, – буркнул Вару, возвращаясь к своему рисунку. – Кофе себе налей и проваливай. Мне нужно подумать.

Пик молча налил себе полную кружку, сделал большой глоток и, не сказав больше ни слова, вышел из кухни.

Вару остался один. Он посмотрел на салфетку. На ней был до мельчайших деталей прорисован утёс, ночное небо и две фигурки на краю. Он скомкал салфетку и бросил её в мусорное ведро. Этот этап был пройден.

***

На следующее утро дом проснулся от оглушительного визга. Это был не испуганный писк Зонтика, а возмущённый, почти истеричный вопль Куромаку.

Все клоны высыпали в коридор. Куромаку стоял посреди гостиной, указывая дрожащим пальцем на свой рабочий стол. Все его бумаги, обычно разложенные в идеальном порядке по стопочкам, были тщательно перемешаны и скреплены степлером в одну гигантскую, хаотичную кипу. А на самом верху, на белоснежном листе с графиком «Оптимизации бытовых расходов», зелёным маркером было выведено: «Порядок — для скучных! С любовью, твой личный Хаос».

– ВАРУ! – взревел Куромаку, его лицо приобрело цвет спелого томата.

Из своей комнаты, лениво потягиваясь, вышел виновник торжества. На его носу красовались неизменные зелёные очки.

– Чего орёшь, Курилка? Утро добрым не бывает, если ты его начинаешь с крика. Нервные клетки не восстанавливаются, знаешь ли.

– Это… это… Это нарушение всех мыслимых и немыслимых параграфов! Это анархия! Я потратил три часа на систематизацию этих отчётов!

– А я — целых пятнадцать минут, чтобы внести в твою скучную жизнь немного веселья, – Вару ухмыльнулся своей самой наглой, самой хищной ухмылкой. – Не благодари.

И тут случилось невероятное. Феликс, вместо того чтобы броситься на защиту Куромаку, прыснул со смеху. За ним хихикнул Ромео. Даже Фёдор, потёрши виски, не смог сдержать усталой улыбки. В этом дурацком, бессмысленном пранке было столько жизни, столько привычной, родной анархии, что все почувствовали огромное облегчение. Буря закончилась. Вару вернулся.

Куромаку, оглядев смеющиеся лица, нахмурился ещё сильнее, но потом махнул рукой и, бормоча что-то про «инфантильных саботажников», принялся распутывать бумажный коллапс.

Атмосфера в доме начала оттаивать.

Позже в тот же день, когда Вару сидел на диване, ковыряясь в каком-то механизме, к нему робко подошёл Зонтик. Он мялся, переступая с ноги на ногу, и теребил край своего шарфа.

– Вару… – начал он так тихо, что Вару пришлось оторваться от своего занятия.

– Чего тебе, Тряпка? Пришёл пожаловаться, что я слишком громко дышу?

– Нет… я… я хотел извиниться, – пролепетал Зонтик, глядя в пол. – За то, что… ну, тогда… я рассказал Пику. Я не должен был. Я испугался, и я… я предал тебя. Мне очень, очень жаль.

По его щекам покатились слёзы.

Вару вздохнул. Он ненавидел слёзы. Особенно слёзы Зонтика.

– Так, всё, прекрати реветь, – он отложил свои инструменты. – Устроил тут всемирный потоп. Слышал я уже твои извинения.

– Но… ты меня простишь? – с надеждой спросил Зонтик, поднимая на него свои огромные, заплаканные голубые глаза.

Вару на мгновение замялся. Он посмотрел на это дрожащее существо и почувствовал не злость, а какую-то странную усталость.

– Ладно, Тряпка, прощаю, – буркнул он. – Только при одном условии.

– Каком? – оживился Зонтик.

– Если ты ещё раз из-за какой-нибудь фигни побежишь ябедничать своему рогатому, я лично покрашу твой любимый шарф в ядовито-розовый цвет. С блёстками. Понял?

Зонтик испуганно, но радостно закивал.

– Понял! Спасибо, Вару! Спасибо!

Он так обрадовался, что порывисто обнял Вару и тут же отскочил, испугавшись собственной смелости.

– Эй, ты чего! – возмутился Вару, отряхиваясь. – Совсем страх потерял? А ну брысь отсюда, пока я не передумал!

Зонтик, сияя, как начищенный самовар, пулей улетел в свою комнату. Вару проводил его взглядом и хмыкнул. Он снова взял в руки свой механизм, но на губах его играла едва заметная, почти добрая улыбка.

Лёд тронулся и между Пиком и Зонтиком. Вечером того же дня Зонтик сидел в их комнате, пытаясь нарисовать пейзаж, но у него сломался его любимый голубой карандаш. Он грустно вздохнул, понимая, что заточить его ровно у него не получится.

Пик, молча наблюдавший за ним со своей кровати, поднялся. Он подошёл, взял из рук Зонтика карандаш и свой острый нож. Несколько точных, выверенных движений, и грифель снова стал идеально острым. Он молча протянул карандаш обратно.

– Спасибо… – прошептал Зонтик, не смея поднять на него взгляд.

– Рисуй, – коротко бросил Пик и вернулся на свою кровать.

Это было не извинение. Но это было начало. Зонтик осторожно улыбнулся и снова склонился над своим рисунком. Впервые за неделю он чувствовал себя в безопасности рядом со своим королём.

***

Всё шло хорошо. Даже слишком хорошо. Дом снова наполнился жизнью. Вару вернулся к своим пранкам, но они стали… другими. Менее злыми, более изобретательными. Он больше не доводил Зонтика до слёз, а его перепалки с Куромаку носили скорее характер дружеских подколов. Пик стал чуть мягче, он даже несколько раз ответил на вопросы Габриэля, не приказав ему заткнуться. Казалось, пережитый кризис пошёл всем на пользу, выпустил пар и расставил всё по своим местам.

Рита сидела в гостиной на диване, поджав под себя ноги, и с улыбкой наблюдала за этой идиллией. Феликс и Ромео спорили о том, какой фильм посмотреть, Фёдор дремал в кресле, а Данте и Габриэль играли в какую-то тихую игру с камнями. В воздухе пахло яблочным пирогом и спокойствием. Рита чувствовала себя частью этого мира, этого странного, сумасшедшего, но такого родного дома. Она была счастлива.

Внезапно дверь в гостиную распахнулась, и на пороге появился Вару. Он окинул комнату быстрым, хищным взглядом, который остановился на Рите. В его глазах за зелёными стёклами плясали знакомые черти.

Не говоря ни слова, он пересёк комнату, подошёл к дивану, схватил Риту за запястье и рывком поднял на ноги.

– Эй, ты чего? – только и успела вымолвить она, удивлённо глядя на него.

– Идём, – коротко бросил он, не обращая внимания на удивлённые взгляды остальных.

– Вару, что опять случилось? – встревожился Фёдор, просыпаясь.

– Дело государственной важности! Не мешать! – выкрикнул Вару, уже таща опешившую Риту в коридор.

Он буквально впихнул её в свою комнату, вошёл следом и с оглушительным щелчком повернул ключ в замке.

– Вару, что за похищение средь бела дня? – рассмеялась Рита, пытаясь отдышаться. – У тебя новый план по захвату мира, и тебе нужен заложник?

Вару молчал. Он стоял, прислонившись спиной к двери, и тяжело дышал, словно пробежал марафон. Он не отпускал её руку.

– Вару? – Рита нахмурилась, почувствовав его напряжение. – Всё в порядке?

Он медленно поднял на неё взгляд. Затем свободной рукой он снял очки и небрежно бросил их на стол. Его глаза, яркие, изумрудные, смотрели на неё в упор. Серьёзно, без тени насмешки.

– Рита, – его голос был непривычно тихим и хриплым. – Ты меня бесишь.

– О, это что-то новенькое, – усмехнулась она. – Обычно ты более изобретателен в оскорблениях.

– Заткнись, – он сделал шаг вперёд, заставляя её отступить к его кровати. – Ты бесишь меня. Своим спокойствием. Своей дурацкой улыбкой. Тем, как ты смотришь на меня, как будто я не ходячая катастрофа, а… нормальный. Ты всё испортила. Мою репутацию, мои планы, моё душевное равновесие. Из-за тебя я перестал получать удовольствие от того, что Тряпка плачет. Из-за тебя я спас этого рогатого идиота. Из-за тебя я…

Он замолчал, подбирая слова. Он прижал её к краю кровати, нависая над ней. Его лицо было так близко, что она чувствовала его горячее дыхание.

– Я всю неделю думал, – продолжил он шёпотом. – Думал, что это всё пройдёт. Что это просто… побочный эффект от стресса. Но нифига. Становится только хуже. Я не могу сосредоточиться. Я постоянно думаю о том, как ты приносила мне эту дурацкую еду. Как ты сидела у моей двери. Как ты…

Он снова замолчал. Его взгляд метнулся к её губам и обратно.

Рита затаила дыхание. Её сердце колотилось где-то в горле.

– И я понял, – выдохнул он. – Что есть только один способ это прекратить.

И прежде чем Рита успела спросить, какой, он наклонился и поцеловал её.

Это не было похоже на поцелуи из фильмов Ромео. Это было не нежно, не плавно, не романтично. Это было требовательно, отчаянно и немного неуклюже. Удар, разряд тока, взрыв. Его губы были горячими и сухими, он целовал жадно, почти сердито, словно пытался не соблазнить, а доказать что-то — ей, себе, всему миру. Его свободная рука легла ей на талию, прижимая ещё ближе.

Рита на секунду замерла от неожиданности, а потом… ответила. Она обвила его шею руками, притягивая к себе, отвечая на его сумбурный, яростный поцелуй со всей нежностью, на которую была способна. Она чувствовала, как он вздрогнул от её ответа, как его хватка на талии стала менее жёсткой, а поцелуй — менее требовательным и более растерянным.

Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, они оба тяжело дышали. Вару смотрел на неё широко раскрытыми глазами, в которых плескался шок, неверие и что-то ещё, очень похожее на счастье. Его щёки… они были красными. Густо, отчаянно красными. Великий и ужасный Вару, гений пранков и король сарказма, покраснел.

– Ну и… – он сглотнул, пытаясь вернуть себе самообладание. – Чего уставилась? В жизни не целовалась, что ли?

Но его голос дрожал, выдавая его с головой.

Рита рассмеялась. Тихо, счастливо. Её собственное лицо горело огнём.

– Целовалась, – ответила она, не убирая рук с его шеи. – Но так — никогда.

Она подалась вперёд и легонько поцеловала его в уголок губ.

Вару дёрнулся, как будто его ударили, и окончательно смутился. Он отступил на шаг, провёл рукой по своим растрёпанным волосам и отвернулся, пряча своё пылающее лицо.

– Так. Всё. Сеанс нежностей окончен, – пробормотал он, глядя в стену. – Можешь идти.

Рита улыбнулась. Она села на его кровать, чувствуя, как дрожат колени.

– Не-а, – сказала она. – Не пойду. Ты меня сюда притащил, запер, поцеловал… Теперь терпи.

Вару медленно обернулся. На его лице всё ещё играл румянец, но в глазах уже зажигался знакомый озорной огонёк.

– Ах так? – он ухмыльнулся, и это была его настоящая, полная жизни ухмылка. – Ну ладно. Сама напросилась. Только потом не жалуйся, что твоя любимая куртка внезапно стала зелёной. В горошек.

Он сел на кровать рядом с ней, стараясь сохранять дистанцию, но их колени всё равно соприкасались.

Они сидели в тишине, не глядя друг на друга. Но эта тишина была совсем другой. Не тяжёлой, не гнетущей. Она была тёплой, уютной и полной невысказанных слов.

Рита посмотрела на свою руку. На запястье, там, где он её схватил, остался красный след. Она улыбнулась. Это был его след. Его метка.

Она знала, что их отношения никогда не будут простыми. Они будут полны споров, дурацких шуток и взаимных подколов. Но она также знала, что за всей этой мишурой будет скрываться что-то настоящее. Что-то, что началось с чашки горячего чая, продолжилось на краю пропасти и нашло своё подтверждение в этом сумбурном, отчаянном поцелуе в запертой комнате.

Вару кашлянул, привлекая её внимание.

– Слушай, – буркнул он, всё ещё не глядя на неё. – Только… давай без розовых соплей. Ладно? Никаких «заек» и «котиков».

– Договорились, – серьёзно кивнула Рита. – Никаких «заек». Только «придурок ты зелёный».

Вару фыркнул, но она увидела, как дрогнули уголки его губ.

– Идёт, – сказал он. – Придурошная.

И в этой уютной тишине, сидя рядом на кровати в комнате, пахнущей краской и озоном, они оба поняли, что радуга наконец-то появилась. Не в небе после дождя. А здесь, в их маленьком мире, на осколках прошлого. И она была яркой, немного сумасшедшей и определённо ядовито-зелёного цвета.