Тени в саду
Ритуалы за закрытыми дверями
Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвет запекшейся крови, Бэзил вернулся в дом. Полли что-то весело напевала на кухне, звякая посудой, и этот звук — обычный, домашний, уютный — казался Бэзилу невыносимо громким, почти агрессивным. Он проскользнул мимо, пробормотав что-то невнятное о том, что устал и хочет спать, и заперся в своей комнате.
Щелчок замка отозвался в его груди коротким облегчением. Здесь, в четырех стенах, пропитанных запахом сухих трав и старой фотобумаги, он мог перестать притворяться.
Первым делом он подошел к окну. Руки дрожали, когда он задергивал тяжелые шторы, перекрывая доступ лунному свету. Он не хотел, чтобы звезды смотрели на него. Он не хотел, чтобы Санни, если тот вдруг решит снова выглянуть в свое окно, увидел его тень. Мир должен был исчезнуть.
Бэзил сел на край кровати. В комнате царил полумрак, лишь слабая полоска света из-под двери ложилась на ковер. Он медленно, почти торжественно, расстегнул ремень и спустил светлые брюки, которые еще хранили на себе пятна влажной земли из сада.
Его бедра были похожи на палимпсест — древний пергамент, на котором раз за разом записывали и стирали одни и те же страшные слова. Старые шрамы, уже побелевшие и ставшие плотными, перекрещивались с розовыми линиями недельной давности. Это была его летопись. Его способ вести счет дням, которые он прожил, не имея на то права.
Он достал из прикроватной тумбочки маленькую коробочку. Внутри, обернутое в чистую салфетку, лежало лезвие. Оно тускло блеснуло в полумраке, обещая холод и последующее за ним обжигающее спокойствие.
– Прости меня, Санни, – прошептал он в пустоту комнаты.
Он думал о сегодняшнем дне. О том, как Санни стоял рядом. О том, как веточка лаванды перекочевала из его рук в бледные пальцы друга. Это было так правильно и так невозможно одновременно. Санни вышел. Санни заговорил. Санни предложил ему уехать.
От этой мысли сердце Бэзила сделало болезненный кувырок. Уехать? Оставить этот дом, где каждый скрип половицы напоминал о Мари? Оставить сад, где он похоронил свои детские мечты вместе с той злополучной скакалкой?
Лезвие коснулось кожи. Первый надрез был неглубоким, почти осторожным. Бэзил затаил дыхание, наблюдая, как на поверхности проступает первая капля — яркая, живая рубиновая бусина. Она медленно покатилась вниз, оставляя за собой тонкий след.
Боль была четкой. Она вытесняла из головы хаос мыслей, заменяя его пульсирующей ясностью.
– Ты не заслуживаешь ехать с ним, – проговорил он сам себе, и его голос в тишине комнаты прозвучал чужим и надтреснутым. – Ты монстр, Бэзил. Ты тот, кто помог скрыть правду. Ты тот, кто превратил несчастный случай в кошмар.
Второй надрез был глубже. Бэзил закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Перед глазами поплыли цветные пятна. В этом мареве он снова видел сад, но не сегодняшний, а тот, из прошлого. Он видел Мари — ее добрую улыбку, ее длинные волосы. А потом он видел ее глаза. Те самые глаза, которые смотрели на него сквозь пряди, когда она висела на дереве.
Он сделал еще один рывок сталью.
– Почему ты вышел, Санни? – Бэзил зажмурился, чувствуя, как по щекам катятся слезы. – Почему ты не остался в своем мире? Там мы были счастливы. Там всё было просто. Там ты не знал, что я сделал.
Его мысли путались, уносясь далеко за пределы комнаты. Он представлял себе город, о котором говорил Санни. Огромные здания из стекла и бетона, шумные улицы, тысячи незнакомых лиц. Там не будет подсолнухов. Там не будет той лестницы. Но там будет Санни.
Бэзил посмотрел на свои ноги. Кровь уже вовсю текла, пачкая простыню, но ему было всё равно. В этом акте саморазрушения была странная форма заботы о себе. Если он причинит себе достаточно боли сейчас, возможно, завтра у него найдутся силы снова улыбнуться Полли. Снова выйти в сад. Снова посмотреть в единственный глаз Санни и не расплакаться от осознания собственной ничтожности.
– Гладиолусы... – пробормотал он, теряя нить реальности. – Им нужно больше воды. Гладиолусы означают силу характера. Но у меня нет характера. У меня есть только это.
Он коснулся пальцем свежей раны, чувствуя липкое тепло.
А что, если он действительно согласится? Что, если он соберет свои вещи — те немногие, что у него остались, — и сядет в машину вместе с Санни и его матерью? Сможет ли он дышать там, где нет запаха этого проклятого города? Или тишина в новом доме будет еще более удушающей, потому что в ней не будет эха их общего прошлого?
Бэзил вспомнил, как рука Санни легла на его плечо. Это прикосновение до сих пор жгло кожу сквозь ткань жилетки. Оно было настоящим. Оно было тяжелым от вины, но теплым от прощения.
– Он прощает меня, – Бэзил всхлипнул, роняя лезвие на пол. Оно звякнуло о паркет, но он не стал его поднимать. – Он прощает меня, а я не могу.
Он обхватил себя руками, раскачиваясь взад-вперед. Кровь начала подсыхать, стягивая кожу. В голове стало пусто и звонко, как в высушенной тыкве. Паника отступила, оставив после себя лишь серую, безразличную усталость.
В дверь тихо постучали.
– Бэзил? Дорогой, ты не хочешь поужинать? Я приготовила твою любимую запеканку.
Голос Полли прозвучал так, словно доносился с другого конца длинного туннеля. Бэзил вздрогнул, лихорадочно натягивая штаны обратно.
– Нет, Полли, спасибо, – крикнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я... я уже засыпаю. Очень устал в саду.
– Хорошо, милый. Спи. Отдых — это лучшее лекарство.
«Отдых — это смерть», — подумал Бэзил, глядя на темные пятна, проступающие сквозь ткань брюк.
Он лег в кровать, не раздеваясь. Ему было холодно, несмотря на теплую ночь. В темноте комнаты тени снова начали шевелиться, принимая причудливые формы. Одна из них, самая длинная, вытянулась от окна и замерла у изножья кровати, напоминая силуэт высокого дерева.
Бэзил закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ лаванды. Ее запах еще слабо держался на его пальцах, смешиваясь с металлическим запахом крови.
– Три дня, – прошептал он в подушку. – У меня есть три дня, чтобы решить, кто я: тот, кто остается гнить в этом саду, или тот, кто рискнет выйти на свет.
Он знал, что завтра снова выйдет к Санни. Он знал, что снова будет улыбаться и говорить о тюльпанах. Но он также знал, что лезвие будет ждать его в тумбочке, верное и молчаливое, готовое принять на себя всё то, что он не сможет выразить словами.
Сон пришел внезапно, тяжелый и безрадостный. Ему снилось, что он сажает семена в землю, но вместо цветов из нее вырастают бледные, тонкие руки, которые тянутся к его горлу. И среди этих рук была одна — с веточкой лаванды, которая пыталась его спасти.
Бэзил спал, а на его ногах под плотной тканью запекалась история его боли, ожидая завтрашнего дня, чтобы стать просто еще одним слоем шрамов на пути к невозможному искуплению.