← Назад к обзору

the freak circus

Золото, пепел и вечный шёпот

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в плотных шторах, казался Т/И чем-то чужеродным, слишком ярким для того густого, интимного полумрака, в котором она провела последние часы. Она медленно открыла глаза, чувствуя, как каждая мышца в теле отзывается тягучей, почти приятной ломотой. Это было новое ощущение — свидетельство того, что грань, которую они так долго не решались переступить, наконец стерта.

Т/И попыталась пошевелиться, но осознала, что надежно зажата в кольце сильных рук. Она осторожно повернула голову и почувствовала, как к щекам приливает жар.

Они были обнажены. Простыни, сбившиеся в беспорядке, лишь частично прикрывали их тела. Рядом, разметав по подушке свои белоснежные волосы, спал Пьеро. Без своего грима-маски, который он никогда не снимал на людях, его лицо казалось странно уязвимым, но в то же время пугающе красивым. Тонкие черты, бледная кожа, длинные ресницы, отбрасывающие тени на острые скулы.

В голове яркими вспышками начали всплывать картины прошлой ночи. Пьеро, возвышающийся над ней, его тяжелое дыхание, обжигающее кожу, и тот первобытный, жадный блеск в желтых глазах, когда он наконец позволил себе сорваться. Она помнила, как его огромные ладони обхватывали её талию, как он вжимал её в матрас, словно боясь, что она может исчезнуть, раствориться в воздухе. Его признания в любви, больше похожие на клятвы верности перед казнью, всё еще звучали в её ушах.

Т/И невольно засмотрелась на его тело. Без шутовского костюма Пьеро выглядел еще более внушительным. Мускулистое, поджарое туловище, рельефные плечи и спина — он был словно высечен из мрамора, но при этом оставался живым и горячим. Она вспомнила, как эти мышцы перекатывались под её пальцами, как он стонал, когда она притягивала его к себе...

Внизу живота сладко потянуло. Т/И поймала себя на мысли, что хочет повторить всё прямо сейчас, хочет снова почувствовать эту всепоглощающую мощь, которая вчера едва не довела её до безумия. Но она тут же тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Нельзя быть такой жадной.

В этот момент Пьеро пошевелился. Золотистые бубенцы на его колпаке, который он, кажется, не снял даже в порыве страсти (или просто не заметил, как тот запутался в простынях), тихо звякнули. Этот звук, такой привычный и невинный днем, сейчас отозвался в сердце Т/И дрожью.

Желтые глаза медленно открылись. В первую секунду в них отразилось замешательство, но как только взгляд Пьеро сфокусировался на Т/И, в них вспыхнуло такое обожание, что ей стало трудно дышать.

– Ты проснулась, моя маленькая радость, – его голос был хриплым, глубоким и невероятно нежным.

Он придвинулся ближе, не разрывая объятий, и уткнулся носом в её шею, вдыхая запах её кожи. Т/И почувствовала, как по телу пробежали мурашки, когда его губы коснулись того самого места, где вчера он оставил яркий след.

– Как ты себя чувствуешь? – шептал он, и его рука начала медленно, почти гипнотически поглаживать её по бедру. – Я не был слишком... груб?

– Нет, Пьеро, – Т/И улыбнулась, запуская пальцы в его мягкие волосы. – Всё было... идеально. Я не знала, что ты можешь быть таким.

Пьеро замер, а затем чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его взгляд стал серьезным, почти торжественным. В нем больше не было той сдержанности, которую он проявлял раньше. Плотина прорвалась, и теперь поток его чувств угрожал затопить их обоих.

– Я тоже не знал, – признался он. – Я думал, что если позволю себе коснуться тебя так, я сойду с ума. Но теперь... теперь я понимаю, что безумие — это пытаться держаться от тебя на расстоянии.

Он перехватил её ладонь и прижал к своим губам, целуя каждый палец с религиозным почтением.

– Ты сама открыла эту дверь, Т/И. Ты сама попросила меня не останавливаться.

В его голосе проскользнула странная нотка — нечто среднее между благодарностью и обещанием, от которого веяло чем-то неизбежным. Т/И еще не догадывалась, что эта ночь изменила Пьеро гораздо сильнее, чем она могла себе представить. Если раньше он был её верным стражем, то теперь он стал её владельцем. Его яндере-натура, которую он так старательно подавлял, наконец получила легальный выход.

– Теперь я никогда не смогу насытиться тобой, – продолжал он, и его рука переместилась на её талию, собственнически притягивая девушку к себе. – Каждую ночь, каждый час... я буду напоминать тебе, кому ты принадлежишь. Я буду вплетать свою любовь в твою кожу, пока мы не станем одним целым.

Т/И почувствовала легкий укол тревоги, смешанный с возбуждением. Она видела, как расширяются его зрачки, как он буквально впитывает каждое её движение. Она и не подозревала, что, взяв инициативу в свои руки вчера вечером, она фактически подписала приговор своей свободе. Пьеро не умел любить наполовину. Для него существовало либо всё, либо ничего. И теперь он выбрал «всё».

– Пьеро, нам нужно вставать... завтрак, работа... – попыталась она разрядить обстановку, чувствуя, как его ладонь начинает подниматься выше.

– Работа подождет, – отрезал он, и в его голосе прозвучал холодный металл, который обычно предназначался для Джестера или Арлекино. – Сегодня мир принадлежит только нам. Я не позволю тебе уйти так быстро. Не сегодня. Никогда.

Он перекатился, оказываясь сверху, и Т/И снова почувствовала его подавляющий рост и вес. Он навис над ней, как огромная сказочная птица, закрывая собой всё небо. Бубенцы на колпаке зазвенели — на этот раз требовательно и громко.

– Скажи это еще раз, – потребовал он, вглядываясь в её глаза. – Скажи, что ты моя.

– Я твоя, Пьеро, – выдохнула она, понимая, что сопротивление бесполезно, да она и не хотела сопротивляться.

– Моя, – повторил он, и его губы накрыли её в требовательном поцелуе.

Весь этот день прошел в каком-то тумане. Пьеро не выпускал её из спальни, словно боясь, что стоит ей перешагнуть порог, как очарование ночи рассеется. Он кормил её с рук, шептал ей на ухо самые сокровенные признания, а когда солнце начало клониться к закату, он снова и снова доказывал ей свою преданность.

Т/И начала осознавать, что её жизнь теперь превращается в бесконечный цикл из его обожания и его страсти. Пьеро стал тенью, которая не просто следовала за ней, а обволакивала её, не оставляя места для вдоха без его участия.

Вечером, когда они всё же выбрались в гостиную, Т/И сидела на диване, а Пьеро, по своей привычке, расположился у её ног. Но теперь его поза была иной. Он не просто сидел рядом — он положил руки ей на колени, и его пальцы постоянно двигались, поглаживая ткань её платья, словно проверяя, здесь ли она.

– О чем ты думаешь? – спросил он, подняв на неё взгляд.

– О том, как всё изменилось, – честно ответила она. – Ты стал... другим.

– Я стал собой, – Пьеро наклонил голову, и золотой бубенец коснулся её руки. – Раньше я был лишь тенью шута. Теперь я — твой мужчина. И я сделаю всё, чтобы ты никогда не пожалела об этом. Даже если мне придется запереть тебя в этом доме навсегда, чтобы защитить от мира.

Он произнес это с такой нежной улыбкой, что Т/И не сразу осознала смысл его слов. Для Пьеро «любить» и «владеть» стали синонимами.

Через несколько часов в дверь негромко постучали. Пьеро мгновенно напрягся, его плечи развернулись, а в глазах блеснула неприкрытая угроза.

– Сиди здесь, – бросил он Т/И и направился к двери.

На пороге стоял Арлекино. Кукловод выглядел скучающим, он вертел в пальцах крошечную марионетку, похожую на Пьеро.

– Ну что, гигант, – протянул Арлекино, заглядывая через плечо шута. – Джестер спрашивает, когда ты соизволишь явиться на репетицию. Или ты так увлекся своей новой игрушкой, что забыл про цирк?

Пьеро сделал шаг вперед, выходя на крыльцо и прикрывая за собой дверь. Его голос, когда он заговорил, был похож на рокот надвигающейся бури.

– Уходи, Арлекино. Мои дела в цирке тебя не касаются. И не смей называть её игрушкой.

– Ого, какие мы грозные, – Арлекино рассмеялся, и этот смех был полон яда. – Вижу, ночь прошла продуктивно. Ты весь светишься, Пьеро. Но берегись — такие, как она, быстро устают от избытка внимания. Она ведь человек, хрупкое существо. Ты задушишь её своей заботой раньше, чем поймешь это.

– Я никогда не причиню ей боли, – прошипел Пьеро, хватая кукловода за воротник и приподнимая над землей.

– Боль бывает разной, – Арлекино даже не пытался вырваться, его зеленые глаза светились насмешкой. – Ты ведь уже не можешь без неё, верно? Ты уже готов убить любого, кто просто посмотрит в её сторону. Это не любовь, Пьеро. Это клетка. И рано или поздно она захочет выйти на волю.

Пьеро разжал пальцы, и Арлекино легко приземлился на ноги.

– Передай Джестеру, что я буду, когда посчитаю нужным, – холодно сказал шут. – А теперь убирайся.

Когда он вернулся в комнату, Т/И заметила, что его руки дрожат. Он подошел к ней и практически упал на колени, пряча лицо в её ладонях.

– Не слушай его, – шептал он, и в его голосе слышалось отчаяние. – Не слушай их всех. Они хотят забрать тебя у меня. Они завидуют, потому что у них нет того, что есть у нас.

– Пьеро, успокойся, – Т/И гладила его по голове, чувствуя, как его сердце бешено колотится под ребрами. – Я никуда не ухожу.

– Обещай мне, – он поднял на неё глаза, в которых плескалось настоящее безумие. – Обещай, что ты всегда будешь моей. Что ты никогда не посмотришь на другого. Что ты позволишь мне любить тебя так, как я умею.

– Обещаю, – прошептала она, хотя внутри всё сжалось от странного предчувствия.

Пьеро улыбнулся. Это была самая светлая и в то же время самая пугающая улыбка, которую она когда-либо видела. Он снова подхватил её на руки, направляясь в спальню.

– Тогда я докажу тебе свою любовь еще раз, – сказал он, и звон бубенцов на его колпаке превратился в сплошной, торжествующий гул.

Ночь снова вступила в свои права. Пьеро был неутомим. Он сливал их тела воедино с такой страстью, что Т/И казалось, будто она теряет собственную личность, растворяясь в его огромном, ярком и безумном мире. Каждое его движение, каждый поцелуй были пропитаны этой новой, всепоглощающей собственнической любовью.

Он шептал ей на ухо слова на странных языках, он клялся в вечной верности, он плакал от избытка чувств и смеялся, когда она отвечала на его ласки. Это было пограничное состояние — на стыке высшего блаженства и полного порабощения.

Т/И лежала в его объятиях, глядя в потолок, и понимала, что Арлекино был прав в одном: Пьеро действительно строил вокруг неё клетку. Но, чувствуя его тепло, слушая его бархатный голос и ощущая на своей коже следы его губ, она ловила себя на мысли, что эта клетка — единственное место, где она хочет находиться.

Она сама разожгла этот огонь. И теперь ей оставалось только гореть в нем вместе с ним, до самого конца, пока золото его бубенцов не станет их общим погребальным звоном или вечной колыбельной.

Пьеро крепче прижал её к себе, словно почувствовав её мысли.

– Спи, моя Т/И, – прошептал он, закрывая ей глаза поцелуями. – Завтра будет новый день. И завтра я буду любить тебя еще сильнее. Если это вообще возможно.

И в тишине комнаты, нарушаемой лишь шумом дождя за окном, золотистые бубенцы отозвались тихим, согласным звоном. Пьеро не отстанет. Он никогда не отстанет. И эта мысль была одновременно и самым сладким сном, и самым прекрасным кошмаром в жизни Т/И.