← Назад к обзору

the freak circus

Тишина и шёпот золота

Вечер в их небольшом доме всегда был пропитан особым ароматом — смесью старой бумаги, лавандового мыла и того едва уловимого, металлического запаха, который всегда исходил от кожи Пьеро. Снаружи город жил своей суетливой жизнью, но здесь, за плотно зашторенными окнами, время словно замирало, подчиняясь размеренному ритму дыхания высокого шута.

Т/И сидела в глубоком кресле, подтянув колени к груди. В руках она держала книгу, но за последние полчаса не перевернула ни одной страницы. Её взгляд, затуманенный и странно напряженный, был прикован к фигуре, расположившейся на ковре прямо перед ней.

Пьеро сегодня был без своего яркого красно-черного костюма. На нём была простая домашняя одежда: широкие темные штаны и облегающая черная водолазка, которая непривычно четко подчеркивала его нечеловеческую, мощную фигуру. Без пышных воротников и многослойных тканей стало очевидно, насколько он на самом деле огромен. Широкие плечи, длинные, перевитые жгутами мышц руки, узкая талия и бесконечные ноги. Даже в домашней обстановке он казался величественным и опасным изваянием.

Он читал, низко склонив голову. Белоснежные волосы, подстриженные под «медузу», рассыпались по плечам, закрывая лицо-маску. Золотистые бубенцы на его домашнем колпаке — единственном элементе шутовского наряда, с которым он никогда не расставался, — изредка издавали тихий, едва слышный звон, когда он переворачивал страницу.

Т/И сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. Она невольно прикусила нижнюю губу, провожая взглядом линию его спины. В голове набатом стучали слова, которые она услышала вчера от Билетёра, когда Пьеро на минуту отошел за водой.

«Знаешь, куколка, — шептал ей тогда Билетёр, скалясь в своей неприятной манере, — Пьеро, конечно, парень преданный, но он ведь не человек. У таких, как он, любовь — это просто инстинкт охраны. Если он до сих пор не затащил тебя в постель, значит, ты для него просто ценный экспонат на полке. Декорация. Как только чувства остывают, они просто перестают... хотеть. Видимо, ты ему уже наскучила, раз он только и делает, что книжки тебе читает».

Эти слова ядом впитались в её сознание. Т/И знала, что Билетёр — лжец и провокатор, но зерно сомнения упало в благодатную почву её собственной неуверенности. Пьеро был нежным. Он целовал её руки, он шептал ей слова обожания, он обнимал её так, словно она была величайшим сокровищем мира. Но он никогда не заходил дальше.

– Ты уже десять минут смотришь на одну и ту же строчку, Т/И, – раздался бархатный, глубокий голос.

Пьеро не поднял головы, но его желтые глаза, казалось, видели её насквозь даже сквозь пелену волос. Он медленно закрыл книгу и отложил её в сторону.

– Твой взгляд... он сегодня другой, – он медленно развернулся, садясь на колени прямо между её ног, как он часто делал. – В нем нет покоя. Он тяжелый. Почему ты так смотришь на меня?

Т/И вздрогнула, её пальцы судорожно сжали края кресла. Она чувствовала, как к глазам подступают горячие слезы. Вид его сильного тела, так близко находящегося к ней, вызывал внутри бурю, с которой она не могла совладать.

– Пьеро... – её голос дрогнул.

Он протянул руку и осторожно коснулся её колена. Его пальцы, даже без перчаток, были гладкими, почти как полированная кость.

– Скажи мне, – его шепот стал еще тише, в нем послышалась тревога. – Я сделал что-то не так? Я был слишком громким? Слишком навязчивым?

Т/И покачала головой, и первая слезинка сорвалась с ресниц, упав прямо на его ладонь. Пьеро замер, словно эта капля была раскаленным свинцом. Его желтые зрачки сузились до тонких щелочек.

– Ты... ты меня больше не любишь? – выдохнула она, закрывая лицо руками.

В комнате повисла мертвая тишина. Даже бубенцы на его колпаке перестали звенеть, словно сам металл испугался этого вопроса. Пьеро медленно поднялся, возвышаясь над ней, и Т/И почувствовала, как её накрывает его огромная тень.

– Что ты сказала? – голос Пьеро изменился. В нем больше не было бархата, остался только холодный, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла в рамах. – Не люблю?

Он схватил её за запястья и мягко, но непреклонно отвел её руки от лица. Его маска-лицо была совсем близко, и желтые глаза горели потусторонним огнем.

– Т/И, посмотри на меня, – приказал он. – Кто вложил эту ложь в твою голову?

– Все говорят... – всхлипнула она, не в силах сдерживать рыдания. – Что если... если между мужчиной и женщиной ничего не происходит... если нет близости... значит, чувства остыли. Что я для тебя просто кукла, которую ты охраняешь из привычки. Что ты меня не хочешь!

Пьеро замер. Его хватка на её запястьях ослабла, но он не отпустил её. В его голове словно что-то щелкнуло, какой-то сложный механизм, который он сам долгое время старался не замечать. Он смотрел на её заплаканное лицо, на её покусанные губы, на то, как судорожно вздымается её грудь под тонкой тканью домашней майки.

У него внутри что-то ёкнуло. Это было странное, болезненное чувство — смесь жгучего стыда и внезапного, ослепляющего осознания. Он считал себя монстром, существом, недостойным касаться её чистоты чем-то столь земным и плотским. Он оберегал её, возводил на пьедестал, боясь осквернить своим желанием. Он думал, что его сдержанность — это высшее проявление уважения.

А оказалось, что этой самой сдержанностью он причинял ей боль.

– О боже... – прошептал он, и его голос надломился. – Моя маленькая, глупая Т/И...

Он резко подался вперед, вжимая её в спинку кресла. Его массивное тело нависло над ней, лишая пространства, лишая воздуха. Он прижался своим лбом к её лбу, и она почувствовала, как он мелко дрожит.

– Ты думаешь, я тебя не хочу? – его шепот теперь был обжигающим, полным подавленной страсти. – Ты хоть представляешь, чего мне стоит каждый вечер просто сидеть у твоих ног и не касаться тебя так, как я мечтаю? Каждую секунду, когда я вижу тебя, когда я чувствую твой запах... я веду войну с самим собой.

Он перехватил обе её руки одной своей огромной ладонью, прижимая их над её головой. Другой рукой он медленно обвел контур её губ.

– Я не человек, Т/И. Мои желания... они могут быть слишком темными. Слишком сильными для тебя. Я боялся, что если я позволю себе хотя бы один раз сорваться, я просто сломаю тебя. Я хотел быть для тебя добрым. Хотел быть твоим спасителем, а не тем чудовищем, которым меня видят остальные.

– Ты не чудовище, – прошептала она, подаваясь навстречу его руке. – Ты Пьеро. Мой Пьеро. И я... я хочу тебя. Всего.

Эти слова стали последней каплей. Пьеро издал глухой звук, похожий на стон раненого зверя, и впился в её губы поцелуем. Это не было похоже на те невесомые прикосновения, что были раньше. Это был захват, утверждение права собственности, жадное и глубокое исследование.

Т/И почувствовала вкус его губ — прохладных, но стремительно теплеющих. Его язык властно ворвался в её рот, и она ответила ему с той же неистовостью, которую копила в себе все эти месяцы. Её пальцы, теперь свободные, впились в его плечи, ощущая под тканью водолазки твердые, как камень, мышцы.

Пьеро рычал в поцелуй, его руки скользнули вниз, подхватывая её под бедра и легко, словно она ничего не весила, поднимая из кресла. Он сел на её место, усаживая её к себе на колени, лицом к себе.

Теперь она была выше него, но это не давало ей чувства контроля. Напротив, она чувствовала себя еще более беззащитной перед этим огромным существом. Его колени были широкими, а руки обхватили её талию так плотно, что между ними не осталось бы места даже для листа бумаги.

– Если я начну... я не смогу остановиться, – прошептал он, отрываясь от её губ и спускаясь поцелуями к шее. – Ты понимаешь это? Я заберу тебя всю. Каждую частичку. Я помечу тебя так, что ни один Билетёр, ни один Арлекино даже в мыслях не посмеет подойти к тебе.

– Да... – выдохнула Т/И, запрокидывая голову. – Пожалуйста, Пьеро. Сделай это.

Он прикусил нежную кожу на её шее — не больно, но ощутимо, оставляя след, который завтра наверняка потемнеет. Т/И вскрикнула, и этот звук, полный наслаждения, заставил бубенцы на его колпаке зайтись в безумном ритме.

– Ты моя, – рычал он, его руки начали лихорадочно стягивать с неё одежду. – Только моя. Моя добыча. Моя жизнь.

Он подхватил её и понес в сторону спальни. В полумраке коридора его желтые глаза светились торжествующим, первобытным огнем. Он больше не был просто шутом. Он был существом, которое наконец-то приняло свою природу — природу того, кто любит слишком сильно, слишком глубоко и слишком опасно.

Этой ночью в их доме не было места книгам или тихим разговорам. Только звон золота, сбивчивое дыхание и шепот, в котором клятвы верности смешивались с обещаниями никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускать свою добычу на свободу.

Пьеро наконец понял: любить — не значит только оберегать. Любить — значит принадлежать друг другу без остатка, сгорая в одном пламени на двоих. И глядя на то, как Т/И извивается под ним, выкрикивая его имя, он знал, что больше никогда не позволит сомнениям омрачить её взгляд. Он докажет ей свою любовь. Снова и снова. До тех пор, пока она не забудет, как дышать без него.