← Назад к обзору

Тишина в поместье Макдак

Осколки изумрудного зеркала

Прошло шесть лет с тех пор, как нога Дилли в последний раз касалась ковра в поместье Макдака. Тогда, в двенадцать, ему казалось, что поместье — это огромная золотая клетка. Теперь, в восемнадцать, он понимал, насколько глубоко он заблуждался. Поместье было раем, из которого его изгнали в личный, специально сконструированный для него ад.

Дом, который Билли и Вилли купили на окраине Даксбурга, стоял в отдалении от соседей, скрытый за высокой живой изгородью и глухим забором. Это было стильное, современное здание из стекла и бетона, холодное и стерильное, как операционная. Здесь не было ворчания Дональда, не было запаха выпечки Клювдии. Здесь был только запах антисептика, дорогого парфюма братьев и вечного, застоявшегося страха.

Дилли стоял на коленях в кабинете Билли, методично разбирая кипу финансовых отчетов. Его пальцы, тонкие и бледные, быстро перебирали бумаги. На нем была простая серая форма без опознавательных знаков — нечто среднее между одеждой прислуги и тюремной робой. Зеленое худи давно сгнило на помойке, как и его прежнее «я».

Дверь открылась, и в комнату вошел Билли. В свои восемнадцать он выглядел как молодой амбициозный политик: идеально отглаженная рубашка, холодный, расчетливый взгляд и безупречная осанка. Он сел в кресло, даже не взглянув на брата.

– Отчет по акциям «Гломгольд Индастриз» готов? – голос Билли был лишен эмоций.

– Да, господин Билли, – Дилли склонил голову еще ниже, протягивая папку обеими руками. – Я выявил три подозрительные транзакции. Они пытаются скрыть отток капитала через дочерние компании в Панаме.

Билли взял папку, бегло просмотрел страницы и удовлетворенно хмыкнул.

– Хорошо. Твой мозг — единственное, что в тебе осталось ценного, Дилли. Жаль, что остальное так безнадежно испорчено.

– Простите, господин, – прошептал Дилли, не поднимая глаз.

– Свободен. Иди на кухню, Вилли скоро вернется. Он упоминал, что сегодня у него было тяжелое утро на тренировке. Он будет... требовательным.

Дилли вздрогнул, и Билли это заметил. Тонкая, едва уловимая улыбка тронула губы старшего брата.

– Ты всё еще вздрагиваешь, Дилли? После стольких лет? Пора бы уже привыкнуть, что твоя плоть принадлежит нам так же, как и твой разум. Иди.

Дилли поднялся, стараясь не шуметь, и попятился к двери. Его спина была прямой, как натянутая струна, но внутри всё кричало от ужаса.

На кухне было тихо. Дилли начал готовить обед — строго по расписанию, строго по рецептам, которые одобрял Вилли. Он чистил овощи, и его движения были механическими. Иногда он ловил свое отражение в хромированной поверхности холодильника. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Глаза Дилли стали пустыми, под ними залегли глубокие тени, а на шее, чуть выше воротника, виднелся край старого шрама — той самой буквы «W», которую Вилли выжег ему в детстве.

Входная дверь хлопнула. По дому разнесся звук тяжелых шагов. Вилли вошел на кухню, на ходу стягивая с рук спортивные перчатки. Он раздался в плечах, стал атлетичным и резким. Его лицо сохранило юношескую дерзость, но в глазах поселилась опасная, хищная тьма.

– Обед, – коротко бросил Вилли, садясь за стол.

Дилли тут же поставил перед ним тарелку с дымящимся стейком и овощами. Он замер рядом, сложив руки за спиной, готовый выполнить любое распоряжение.

Вилли отрезал кусок мяса, прожевал его и внезапно отшвырнул вилку. Металл со звоном ударился о кафельный пол.

– Пересолил, – Вилли медленно поднялся, обходя стол. – Ты снова витаешь в облаках, Дилли? Думаешь о том, как было бы славно сейчас валяться на диване в поместье?

– Нет, хозяин Вилли, я... – Дилли не успел договорить.

Вилли схватил его за волосы и резко дернул вниз, заставляя упасть на колени.

– Ты забываешься. Ты думаешь, если Билли хвалит твои отчеты, то ты стал кем-то большим, чем кусок мусора под моими ногами?

– Простите... пожалуйста... – Дилли зажмурился, ожидая удара.

– Подними вилку, – прошипел Вилли. – Ртом.

Дилли замер. Унижение было частью их повседневной жизни, но каждый раз оно ощущалось как новая, свежая рана. Он медленно наклонился к полу, чувствуя на своей шее тяжелую ладонь брата. Когда его губы коснулись холодного металла, Вилли придавил его голову подошвой кроссовка.

– Вот твое место, – удовлетворенно произнес Вилли. – В пыли. У моих ног. Запомни это, когда вечером я приду к тебе в комнату. Сегодня мне нужно будет выпустить пар, и ты будешь очень, очень стараться мне в этом помочь.

– Да, хозяин, – голос Дилли заглушал пол, но Вилли услышал.

Вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, дом погрузился в полумрак. Билли и Вилли сидели в гостиной, попивая дорогое вино и обсуждая дела. Они выглядели как идеальные наследники империи Макдака. Никто из тех, кто видел их на деловых приемах или в новостях, не мог бы заподозрить, какая гниль скрывается за их безупречными фасадами.

Раз в месяц к ним заезжала Делла. Она привозила подарки и восторженно рассказывала о своих новых полетах. Она видела, что Дилли живет с братьями, видела, что он «помогает им по хозяйству», и считала это высшим проявлением семейной гармонии.

– Мои золотые мальчики! – говорила она, обнимая Билли и Вилли. – Дилли, ты такой молодец, что помогаешь братьям. Ты всегда был немного ленивым, а теперь я вижу, как ты трудишься. Это пошло тебе на пользу!

Дилли в такие моменты стоял в тени, молчаливый и неподвижный. Он не пытался кричать. Он не пытался ловить её взгляд. Он знал: она не увидит. Она видит только ту сказку, которую Билли и Вилли мастерски выстроили вокруг неё. А если он заговорит... наказание за «порчу настроения матери» было самым жестоким из всех.

Когда Делла уезжала, Вилли обычно запирал Дилли в подвале на сутки без еды и воды, «чтобы выветрить из головы лишние надежды».

Сегодняшняя ночь была особенно тихой. Дилли сидел на своей узкой кровати в маленькой комнате без окон, которую братья называли «кладовкой», хотя там стояла только его кровать и письменный стол для отчетов. Дверь скрипнула, и в комнату вошли оба.

Это было редкостью. Обычно они приходили поочередно. Но сегодня в воздухе витало нечто иное — тяжелое, предвещающее шторм.

– Встань, – приказал Билли.

Дилли поднялся, его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

– Мы получили письмо от Скруджа, – Билли подошел к нему, держа в руке лист бумаги с фамильным гербом. – Он хочет, чтобы мы вернулись в поместье на празднование его юбилея. Вся семья будет там.

На мгновение в груди Дилли что-то шевельнулось. Далекое, почти забытое чувство. Скрудж. Поночка. Дональд.

– Но мы решили, что ты не поедешь, – Вилли шагнул из тени, и в его руке блеснул знакомый складной нож. – Ты слишком нестабилен. Твой вид может вызвать ненужные вопросы у Поночки. Она всегда была слишком проницательной.

– Я... я могу остаться здесь, – быстро сказал Дилли. – Я буду работать. Я сделаю все отчеты за месяц вперед.

– О, ты останешься, – Билли улыбнулся, и эта улыбка была холоднее арктического льда. – Но нам нужно гарантировать твое молчание. Даже если кто-то случайно позвонит сюда или приедет проверить. Мы решили, что тебе нужно новое напоминание. Более... постоянное.

Вилли подошел к Дилли и сорвал с него серую рубашку. Дилли не сопротивлялся. Его дух был сломлен так давно, что он воспринимал насилие как климатическое явление — неизбежное и неотвратимое.

– Держи его, Билли, – скомандовал Вилли.

Старший брат обхватил Дилли сзади, заламывая его руки и фиксируя голову. Вилли раскрыл нож.

– Ты ведь помнишь, Дилли, как ты любил врать? – прошептал Вилли, поднося лезвие к его груди, прямо над сердцем. – Ты врал маме, врал Скруджу, врал самому себе. Мы решили, что твоя кожа должна отражать твою суть.

Лезвие вошло в плоть. Дилли вскрикнул, но Билли тут же зажал ему рот ладонью, заглушая звук. Боль была острой, ослепляющей. Вилли действовал медленно, с садистской аккуратностью. Он вырезал слово на груди брата — слово, которое должно было стать его окончательным именем.

«ЛЖЕЦ».

Кровь стекала по животу Дилли, капая на пол. Его сознание начало меркнуть, мир вокруг сузился до точки боли.

– Теперь, каждый раз, когда ты будешь смотреть в зеркало, ты будешь помнить, почему ты здесь, – голос Билли доносился словно издалека. – Не потому, что мы злые. А потому, что ты заслужил это своей слабостью и своей ложью. Ты — изъян в нашей идеальной семье. И мы — единственные, кто согласился этот изъян терпеть.

Вилли отстранился, любуясь своей работой.

– Омой его, – бросил он Билли. – И не забудь обработать рану. Мы не хотим, чтобы он умер от инфекции до того, как закончит отчеты по Гломгольду.

Братья ушли, оставив Дилли лежать на полу. Он свернулся калачиком, прижимая ладони к кровоточащей груди. Боль пульсировала в такт сердцебиению, и каждое «тук-тук» отдавалось в мозгу словом: «лжец... лжец... лжец...»

Он посмотрел на свои руки. Они были красными. Он вспомнил, как когда-то этими руками он считал деньги, строил планы, обнимал Поночку. Это казалось сном. Другой жизнью, прожитой другим существом.

– Господин... хозяин... – прошептал он в пустоту, пробуя слова на вкус. Они были горькими, как пепел.

Дилли поднялся, шатаясь, и подошел к столу. Там лежала стопка бумаг. Он взял ручку, и его пальцы привычно сжались вокруг нее. Ему нужно было работать. Работа была единственным способом избежать новой боли. Работа была его молитвой и его проклятием.

Глубоко в подсознании Дилли Дака еще теплился крошечный уголек. Маленький фрагмент того мальчика в зеленом худи, который когда-то верил в справедливость. Этот фрагмент смотрел на происходящее с немым ужасом, но он был заперт за железными дверями, ключи от которых были у Билли и Вилли.

Дилли начал писать. Цифры, графики, прогнозы. Его разум, отточенный годами такой работы, функционировал безупречно, в то время как его душа медленно истекала кровью.

Через час дверь снова открылась. Это был Вилли. Он вошел один, без ножа, без гнева. В его руках был стакан воды и бинт.

– Иди сюда, – мягко сказал он.

Дилли послушно подошел. Вилли усадил его на кровать и начал осторожно перевязывать рану. Его движения были почти нежными, и это было самым страшным. Эта внезапная смена жестокости на заботу окончательно лишала Дилли ориентиров.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Дилли? – прошептал Вилли, затягивая бинт. – По-своему. Ты — наша драгоценность. Мы никогда тебя не отпустим. Ты будешь с нами до самого конца. Наша маленькая, сломленная тень.

Дилли посмотрел в глаза брату. В них не было раскаяния. Только бездонная, собственническая любовь монстра к своей жертве.

– Да, хозяин Вилли, – ответил Дилли. – Я знаю.

Вилли поцеловал его в висок и вышел, заперев дверь на два оборота.

Дилли остался в темноте. Он лег на кровать, глядя в потолок. Боль в груди начала притупляться, сменяясь привычным онемением. Он думал о поместье Макдака, о золотых монетах, о небе над Даксбургом. Эти мысли больше не причиняли ему страданий. Они были просто картинками из старой книги, которую он когда-то читал.

Он был Дилли Даком, прислугой, аналитиком, рабом. Он был тем, кем его сделали братья. И в этой стерильной, стеклянной тюрьме он наконец-то обрел свою истину.

Правда заключалась в том, что спасения нет. Никто не придет. Никто не услышит. А если и услышит — не поверит. Потому что Билли и Вилли — герои, наследники и гордость семьи. А он — всего лишь лжец, спрятанный в тени их величия.

Дилли закрыл глаза и провалился в тяжелый, безрадостный сон, где его снова и снова преследовали тени двух братьев, превращающиеся в огромных хищных птиц, разрывающих его изумрудное сердце на куски. А над всем этим раздавался звонкий, счастливый смех Деллы, которая так и не заметила, что один из её сыновей перестал дышать еще в двенадцать лет.